Январь 1842. Дневник Софи Кнорринг.
← Читать Декабрь, 1841 | Продолжение →
Начат около 1 мая 1841 г., в поместье ее родителей Пашлеп, окончен около 1 марта 1842 г. В СПб *. Первооткрыватель этого документа и составитель подробных комментариев к тексту — историк Сергей Гаврилов
Январь 1842
* Наведите курсор на выделенный жирным текст, чтобы увидеть комментарии. На мобильных устройствах нажмите и удерживайте палец на выделенном тексте, пока читаете комментарий, затем отпустите.
1-е, Четверг.
Итак, вот снова начался новый год. Что нам предстоит в этом году, мы не знаем, радость или горе, скрыто это во тьме перед нами. Ах, за один год может многое, очень многое измениться; при этой мысли великий страх охватывает всё мое сердце, и я могу лишь воскликнуть: да пребудет Господь со мной и со всеми моими [родными] совсем рядом, ибо если Иисус здесь, в нас, что может быть против нас! Да соизволит Иисус с этим новым годом заново в наши сердца войти и остаться с нами, чтобы мы ежедневно становились к Нему ближе и могли оставаться с Ним. Ах, если бы только всё однажды стало иначе со мной, чтобы я с серьезностью, со всей серьезностью стремилась к Тому Единому, Истинному, что необходимо (das Noththut), о, дорогой, дорогой Иисус. Приди, Спаситель, помоги мне по благодати Твоей, помоги нам во всём, что бы ни встретилось нам в этом году! Господи, сохрани мне моих дорогих родителей, моих любимых сестер, и, по возможности, всех, кто близок нам на этой милой земле, смилуйся над всеми бедными и будь к каждому по милости Твоей — о Иисус, совсем близок, дорогой Отче.
Хотя я была весьма нездорова, и было 21 градусов мороза (Kälte), я решила остаться дома, хотя бабушка очень настоятельно просила меня приехать к ней. Но я подумала, что это, вероятно, последний Новый год, который я начинаю вместе с дорогими старыми дедушкой и бабушкой, и решила после завтрака поехать туда вместе с тетей Луизой, которая ехала с поздравлениями [наносить визиты]. Казалось, дорогой бабушке это было очень приятно; мы довольно много болтали, я написала там письмо Элен, а затем переоделась там же. К обеду там были: Иван Анд[реевич], Аннетта, т[етя] Йетте Овандер с двумя сыновьями, г-н Крюгер, г-н Белинг, мой [нрзб.], мадам Нойкиршен ([?]Нейдгард) со своим мужем. После застолья все уселись за карточный стол; бабушка, Йетте, Минна и я — рукодельничали. Незадолго до чая вошли несколько маленьких ряженых в масках (kleine Masken), и я вскоре узнала Лолу и Бетти: первая [была одета] как мальчик, вторая — как старуха. Они пробыли там четверть часика и снова уехали к некой мадам Вильцин (Wilzien). В 10 часов я уехала и застала здесь Роберта; оба Грюнвальда и оба Кнорринга были здесь к обеду.
2-е, Пятница.
Утром я очень спешила [закончить] свои письма, почти [чтобы] отправить [их].
3-е, Суббота.
Я всё еще была сильно простужена. К чаю здесь были Притвиц и Штендер; дамы уехали на бал к Хитрово; Луиза была одета очень просто, но мило. После того как они уехали, мы усердно работали над переданным [оставленным] мне платьем, которое мы утром скроили; дедушка был здесь в первой половине дня
4-е, Воскресенье.
Утром шила и очень много читала, сме- ялась с Луизой и Элен; перед завтраком упражнялась [в пении]; после завтрака мы пошли гулять. К обеду здесь были бабушка и тетя Минна.
5-е, Понедельник.
![А именно небольшой званый обед (diner) для Дьковых, генеральши Рихтер, ее [дочери] Натали и двух сыновей, мадам Клюпфель и красивого графа Николаса Толя (der hübsche Graf Nicolas Toll). Я надела свое светлое шелковое платье и новый воротник, – но как велико было наше изумление, когда мы сидели в кабинете, и уже некоторые [гости] были у нас, как вдруг вошел Штендер без приглашения (ungebeten); это действительно удивительная наглость (merkwürdige Courage) — вот так в любое общество врываться [без приглашения]; к несчастью, за столом он оказался моим соседом, но развлекал меня весьма хорошо. После застолья мы пошли в зал; сначала поиграли с Отто и малышкой Языковой, чтобы развлечься, молодой Толь тоже принимал в этом участие: он прелестнейший человек, и через несколько [дней?] должен [поступить] в Кавалергардский [полк]. Немного музицировали, я спела una voce, а после долгих уговоров за клавир сел Вольдемар Дьякофф.](https://alfoart.com/derionzini/wp-content/uploads/2026/09/sophie-night-3-700x1024.png)
Утром я упражнялась и писала в свой дневник, – мы совершили нашу обычную прогулку, я написала письмо Тамбурини, которого я уже несколько дней с нетерпением ожидала. А именно небольшой званый обед (diner) для Дьковых, генеральши Рихтер, ее [дочери] Натали и двух сыновей, мадам Клюпфель и красивого графа Николаса Толя (der hübsche Graf Nicolas Toll). Я надела свое светлое шелковое платье и новый воротник, – но как велико было наше изумление, когда мы сидели в кабинете, и уже некоторые [гости] были у нас, как вдруг вошел Штендер без приглашения (ungebeten); это действительно удивительная наглость (merkwürdige Courage) — вот так в любое общество врываться [без приглашения]; к несчастью, за столом он оказался моим соседом, но развлекал меня весьма хорошо. После застолья мы пошли в зал; сначала поиграли с Отто и малышкой Языковой, чтобы развлечься, молодой Толь тоже принимал в этом участие: он прелестнейший человек, и через несколько [дней?] должен [поступить] в Кавалергардский [полк]. Немного музицировали, я спела una voce, а после долгих уговоров за клавир сел Вольдемар Дьякофф. Он очень красивый юноша, блондин, с очень породистыми (distinguirte) чертами лица; у него необычайно красивый голос, но пел он мало, и ни одной вещи не довел толком до конца. Дьякофф и Толь ушли до чая, остальные все остались до 11 часов; мы рукодельничали, это был весьма приятный вечер. Борис Рихтер очень забавен и обладает также весьма большим умом.
6-е, Вторник.
Сразу после кофе тетя Луиза и Луиза оделись, чтобы поехать на baisemain (целование руки) ко Двору; был большой куртэг (cour), который в день Нового года был отменен из-за нездоровья Императрицы. После того как они уехали, я прочитала весьма красивую проповедь Гофакера. Мы завтракали втроем (en trois) с дядей Понтусом, который всё еще был нездоров, и с фрейлейн; вскоре после этого дамы вернулись домой, и мы пошли гулять. Я была очень удивлена [не получив] ни ответа ни увидев самого Тамбурини; я была очень сердита на него и уже совершенно отчаялась, что он придет. Вечером мы были одни.
7-е, Среда.
Утром я написала домой маме и Луизе. Тщетно я снова ожидала Тамбурини; после завтрака я упражнялась. Так как [нрзб.] гувернантка была здесь в этот день, я прождала до 3 часов, [а затем] пошла гулять с фрейлейн Рюдигер. Мы обедали раньше, так как придворный бал (Hofball), который должен был состояться в этот день, был назначен на 8 часов. Луиза была в розовом крепе, с гирляндой из роз и фиалок и с бриллиантовым гребнем — очень красиво и выигрышно. После того как они уехали, мы снова уселись за работу, болтали и смеялись, особенно когда фрейл. Рюдигер готовила чай; Константин оставался у нас до начала двенадцатого; к чаю домой вернулся и любезный Карл, мы все были очень бодры. После того как мы уже разделись, ф[рейлейн] Рюдигер спела «Grâce» из «Роберта» с большим напряжением [?] и жестами; Элен тоже пришла к нам туда, и только в 11 часов мы легли. В постели мы еще довольно много говорили о замужестве вообще. Я слышала, как дамы вернулись домой. Тетя Луиза написала письмо Тамбурини.
8-е, Четверг.
Я встала до 8 часов, и еще до 9 часов Тамбурини был у меня; как бы сильно я ни злилась на него, я больше не могла [сердиться], когда он принес мне свои извинения, которые, возможно, были весьма пустыми. Мы объяснились и помирились после того, как пожали друг другу руки; я писала до застолья очень усердно. Затем мы пошли [смотреть] на ученiе (SIC! написано по-русски — СГ), Грюнвальд командовал [полком], но удовольствие длилась очень недолго. Тетя Луиза предложила мне с Элен поехать покататься, что мы с радостью приняли, так как мне нужна была материя (Zeug), и я хотела подготовить работу для портсигара (porte cigarre). Мы вернулись домой в начале пятого, воздух был неприветливым и сырым. Мадам Мейбаум была здесь весь день, дедушка с бабушкой и тетя Минна пришли к обеду; последняя была в плохом настроении, потому что я на этой неделе у нее не была. После застолья музицировали; флигель-адъютант, который пришел к дяде, прогнал нас; вскоре после этого пришла тетя Йетте, вечером рукодельничали, и мадам Мей[баум] немного спела; после чая они уехали. Карл был совершенно по-особенному любезен.
9-е, Пятница.
Утром очень усердно писала и свои письма на почту отправила. Затем очень много и усердно упражнялась [в пении]. Гуляли с Элен и фрейл. Р. [Рюдигер], мы зашли в кондитерскую, чтобы купить немного сладкого для горла, купили и миндальное печенье (Mandelbrot). Затем мы пошли к одному человеку, чтобы он [отнес/передал что-то] в клуб. К обеду был Вольдемар Кнор[ринг] здесь. После застолья мы были прерваны в нашем музыкальном часе мадам Салавой (Salavoi), которая сидела у дяди Понтуса, а затем еще довольно долго в кабинете у тети Луизы: очень смуглая [брюнетка], худая, длинный нос с горбинкой, сильные усы (starker Bartenbart / дамские усики), черты [лица], несомненно, красивые, но в целом неприятная и некрасивая. К чаю у нас был генерал Грюнвальд, который был весьма опечален из-за своей матери, или, вернее, обеспокоен. После того как он ушел, мы еще довольно долго не ложились спать и ждали Карла, который был во Французском театре и довольно много нам рассказал.
Суббота, 10-е.
Утром я усердно писала в своем дневнике, затем начала шить свой портсигар (porte cigarre). И я получила письма из Пашлепа; Элен, к сожалению, была нездорова, Генриетта Кнор[ринг] была там на Новый год. Папа, Фанни и Луиза были в Вихтерпале (Wiehterpal). Я была рада, что Маргарита была у них, она очень приятная гостья. После завтрака я поехала с Луизой за покупками; я купила канву (Canevas) и шерсть (Wollen), чтобы вышить (brodiren) деталь для Луизы [?]. К обеду здесь были: генеральша Штрандман со своим мужем, генерал Клюпфельд и генерал Притвиц, совершенно в узком кругу (en petite comité); после застолья мы пошли в зал, немного музицировали, затем довольно долго разговаривали; она [генеральша Штрандман] — прелестнейшая женщина, необычайно красива; затем мы еще поработали. Генерал Штрандман очень спешил, хотел уехать еще в тот же вечер, и они ушли еще до чая; Притвиц и Клюпфельд остались довольно надолго и рассказывали весьма много и приятно; после чая снова немного музицировали. Это был очень приятный вечер.
Следующий отрывок дневника напоминает, что светкая жизнь Петербурга полна строгих ритуалов и домашних страстей: пока старшие родственницы отправляются в Зимний дворец на официальную церемонию целования руки, молодежь устраивает собственные ночные концерты. Уже раздевшись ко сну, барышни распевают сложнейшие оперные арии и до полуночи секретничают в постели о замужестве. Отношения Софи с учителем вокала, маэстро Тамбурини, по-прежнему полны театральной драмы с обидами, гневными письмами и скорым примирением, а острый язычок героини не щадит светских гостей. Одной из визитерш достается безжалостная характеристика. В перерывах же между приемами болтливых генералов и уютными домашними вечерами девушки спешат в модные лавки за леденцами от кашля и материалами для вышивки элегантного портсигара.
11-е, Воскресенье.
[Вставка на полях]: 11-го / Тамбурини я напрасно ждала утром, но он написал мне, что хотел бы прийти завтра в 1 час.
Сразу после кофе я, Элен и Аннетта пошли в церковь. Мориц прочитал весьма красивую проповедь на текст о том, как Матерь Божья потеряла Иисуса, и он говорил о том, как легко можно потерять Христа из сердца и как и где Его снова обрести; эта проповедь весьма глубоко затронула меня. – Я ждала Тамбурини, но снова напрасно; я не понимаю, в чем причина этого, мне ужасно неприятно упускать так много времени. – После завтрака тетя Луиза поехала наносить визиты, Луиза пошла гулять, а я упражнялась [в пении]; к обеду мы были одни. – После застолья играли Луиза и Карл; барышни (Demoiselles) и фрейл. Рюдигер — мы рукодельничали в зале; затем Луиза и Карл стали творить ужасные глупости [дурачиться], и мы все насмеялись до изнеможения, затем мы пошли работать. Вскоре после этого пришел генерал Фитингоф со своей женой, а затем Любовь Клюпфель с Вилли [?] Это был очень приятный и веселый вечер; [мы] рукодельничали, затем мы пели для Клюпфелей. После того как последние уехали, я говорила с генеральшей, которая мне очень нравится; она блондинка, не красива, но очень приветлива и приятна, и, несомненно, весьма, очень весьма благонамеренна (recht gesinnt). Она очень приглашала меня прийти к ней. У нее совершенно иностранное произношение и некоторые особые выражения. – Вечером у меня болел зуб, и она была так добра, что прислала мне вниз спирт (Spiritus), который мне весьма помог.
12-е, Понедельник.
Воздух прекрасен, но очень холоден. Утром работала; в 11 часов пришел Тамбурини, но я не могла петь, у меня болел зуб, и я была немного хриплой; у меня действительно поразительное невезение (guignon) с моими уроками пения: то я не могу, то он отсутствует; мне действительно часто кажется, словно Господь этого не хочет.
После завтрака остальные пошли гулять; я осталась дома и усердно работала над той вещью, которую я предназначаю на день рождения Луизы, также я немного поупражнялась [в пении]. В 4 часа мы оделись, и мы с Луизой поехали к бабушке на обед. Карл тоже пришел туда, за столом мы были очень веселы; мы пили за здоровье всех наших близких сладкое вино. Дедушка велел подать миндаль и изюм; казалось, для дорогих старых дедушки и бабушки было огромной радостью, что мы туда приехали. После застолья приехал дядя П[онтус] на часок, чтобы поговорить с дедушкой о делах. Карл поехал к Рихтерам, и так мы вчетвером остались одни; мы работали [рукодельничали] и довольно много разговаривали. Бабушка угощала (traktirte) нас мороженым (Gefrohrenes) после чая. Луиза немного побренчала (klingelte) [на музыкальном инструменте] с дедушкой, ибо игрой это назвать нельзя. После 10 часов мы уехали; это был очень, очень приятный вечер, было так уютно в теплой столовой. Мы чувствовали себя там так непринужденно (ungeniert); дома мы лишь скоротали вечер, а затем каждый отправился в свои покои. Элен очень, очень сильно простужена.
13-е, Вторник.
Утром у меня был Тамбурини, но я пела лишь четверть часа, так как он заявил, что я хриплая; он выпил с Луи- зой и со мной кофе и покинул нас со словами, что придет на следующий день. В первой половине дня я еще поупражнялась, было очень холодно. Вечером мы были одни.
14-е, Среда.
Утром я усердно шила; после завтрака тетя Луиза поехала одна в лавки [Гостиный двор]. Было очень холодно, поэтому мы остались дома. Я ожидала Тамбурини, который, однако, не пришел. Мы были одни. После застолья, как обычно, музицировали и работали.
15-е, Четверг.
Утром очень усердно писала. К завтраку здесь была Софи Ребиндер, которая пришла от Великой княгини Марии Лейхтенбергской, чтобы попросить тетю Луизу взять ее в этот день с собой к Воронц[овым]. Фрейл. Рюдигер уехала к своему дяде Оксу [врачу]. После этого я пошла с тетей Луизой гулять до Фонтанки. К обеду здесь были дедушка с бабушкой и тетя Минна. Дяди П[онтуса] не было дома. Вскоре после застолья пришел Тамбурини, и я с огромной радостью брала свой урок пения; он был очень занимателен, рассказывал мне много о своих юношеских проказах (Jugendstreiche): как он получал письма [исповедь?] в некоем монастыре, чтобы увидеть оттуда молодую девушку, и молодого человека, которого он представил Маркизом… и т.д. Это был приятный час; после к нам присоединились Луиза и Элен.
Луиза тогда была не совсем здорова и внезапно решила не ехать к Воронцовым, что тете Луизе, конечно, было очень неприятно, но Луиза настояла на своем и осталась. Тетя Луиза поехала туда с Софи [Ребиндер], которая была прелестна в розовом тюле — подарке Великой княгини. Дедушка и бабушка остались с нами еще на полчасика, а затем тоже уехали. Мы оставались вместе до половины 12-го, работали и очень много смеялись; Карл пел на все лады [арии из] «Сомнамбулы» (das Somnambula), а Отто удалился еще раньше.
16-е, Пятница.
Утром я закончила свои письма и отправила их на почту, в том числе одно папе, который находится в Ревеле [Таллине], в котором я прошу его приехать за мной. После завтрака я поехала с Луизой к Клюпфельдам, чтобы посмотреть кое-какие вещи, которые они [получили] из Парижа, всевозможные вышивки (Broderien). Мари Клюп[фельд] я увидела впервые, Лулу не было дома; Штендер разыгрывал из себя хозяина дома. Он предложил их нам, когда мы вошли в комнату, где старая генеральша сидела в кресле (porte fauteuil). Чтобы взять хоть что-то, я взяла воротник, [ибо] нашла все вещи очень дорогими. К обеду был г-н Федеричи с супругой; у него была очень благородная физиономия (nobele phisionomie). жена маленькая и полная, [но] при этом весьма мила; они уехали, однако, еще до чая. Белинг пришел очень поздно и дал свой урок игры на клавире. Тамбурини не пришел. Вечером я много думала о моей дорогой маме; слава Богу за ту великую, великую милость, да соизволит Он сохранить ее нам еще очень, очень долго.
На этих страницах столичные морозы и болезни вносят свои коррективы в расписание, но петербургская жизнь остается насыщенной и уютной. Трогательная семейная сцена разворачивается на воскресном обеде у бабушки, где гостей угощают сладким вином и невиданным зимним десертом — мороженым, создавая атмосферу тепла, по которой так скучала Софи. Отношения с учителем вокала, маэстро Тамбурини, по-прежнему полны сюрпризов: он то неделями не является на уроки, ссылаясь на хрипоту ученицы, то внезапно задерживается на час, с упоением рассказывая барышням пикантные истории о своих юношеских проделках в итальянском монастыре. А в отсутствие старших родственников молодежь пускается во все тяжкие: кузен Карл на все лады распевает арии из модной оперы «Сомнамбула», заставляя всех смеяться до слез. Светская хроника тоже не дремлет, мы узнаем, что фрейлина Софи Ребиндер отправляется на бал к графам Воронцовым в роскошном розовом тюле, подаренном ей самой Великой княгиней Марией Лейхтенбергской.
17-е, Суббота.
В постели я горячо молилась за мою дорогую, дорогую маму; ах, да соизволит Господь милостиво услышать мою молитву за нее. Когда я спустилась к кофе, в честь моей дорогой мамы был заказан крендель (Kringel); всю первую половину дня я работала над дорожной сумкой (Reisesack) для Луизы. Пока мы еще сидели за завтраком, пришел молодой барон Пален (Baron Pahlen).
Затем [пришла] мадам Сухозанет; мы с Луизой пошли гулять, встретили на лестнице мадам Дикгофф, которая уезжает, и, попрощавшись, мы дошли до Фонтанки и встретили еще раз перед входной дверью мадам Дьякофф. Едва мы поднялись наверх, пришла мадам Рихтер. Короче говоря, это был один из тех дней нашествия (Heimsuchungs-Tagen), которые я совершенно не люблю. После этого я поехала с тетей Луизой к бабушке, чтобы поздравить ее с именинами (Namenstage). Она была одна, Минна уехала к Йетте, и оба старика сидели у Ивана Анд[реевича]. Мы вернулись домой поздно и я очень торопилась переодеться. Уже с четверга, когда тете Луизе пришлось ехать на бал одной, она была молчалива и раздражительна (empfindlich) по отношению к Луизе [своей дочери]. Сегодня же был бал у Хитрово (Луиза должна была туда поехать), а мать — нет, поэтому было решено, что она поедет с отцом. Тем временем Клюпфельды пригласили нас к себе на вечер и на музыкальный вечер, но мы остались, так как не было экипажа (Equipage). Однако внезапно после застолья дядя Понтус заявил, что у него нет никакого желания ехать на бал и он хочет остаться. Это заявление, брошенное просто так, pour parler [к слову / ради поддержания разговора], вызвало обиды, особенно со стороны тети Луизы, так что мне стало совсем тоскливо и захотелось плакать. Короче говоря, после долгих разговоров Луиза пошла еще быстро переодеваться, дядя П[онтус] взял свою трубку (Pfeife) и стал ходить взад-вперед по комнате. Я всё еще не знала, кто же на самом деле поедет с ней. В конце концов это оказался дядя П[онтус]. Этот вечер прошел здесь с очень тяжелым сердцем (gemüthSehr drückend), и я была рада, когда они уехали. А ведь после обеда мы были еще такими веселыми, бесились и так много танцевали галоп. — Тетя Луиза прочитала нам вечером весьма милую книгу, а именно вопрос: «Чего мне еще недостает?», с ответом по Десяти Заповедям. Это было весьма прекрасно. Вечером я очень много думала о моей дорогой, любимой маме. Я получила письма из Пашлепа, которые доставили мне очень много радости.
Воскресенье, 18-е.
Я встала рано утром, так как тетя хотела поехать с нами к Нильсену [пастору], чтобы там как следует отпраздновать день рождения мамы. Мы вчетвером пили сегодня кофе одни, затем поехали. Было очень холодно. У Нильсена была превосходная проповедь, он говорил о тексте, где Иисус был в храме среди книжников, и о том, чтобы Иисус всецело [досл.: и сверху и снизу] возрастал в нас и обретал форму [воплощался]. К обеду у нас были бабушка и тетя Минна, и первая [бабушка] была очень опечалена, так как она случайно узнала плохие известия о Петре Анд[реевиче]. Она была очень расстроена, и за столом её лицо было в слезах. К чаю пришел генерал Клюпфельд, Безе и Штендер. Вначале болтали, а затем, пока они не уехали, музицировали. Тетя Луиза была с бабушкой в моей комнате. После застолья я пошла с тетей Минной в зал, где мы говорили о грустных новостях из Пашлепа и о Курзеле — любимая тема для разговора (lieblings Conversation) моих бедных бабушки с дедушкой.
Понедельник, 19-е.
Погода прекрасная, но 15 градусов мороза. Я осталась в этот день дома, так как мне нездоровилось. Утром писала в свой дневник, в 1 час взяла урок пения. Мой голос был очень чистым, и Тамбурини пообещал завтра прийти снова вместе с господином Опочининым (Apalschenin), чтобы спеть дуэт Россини. После завтрака я работала и говорила с ф[рейлейн] Рюдигер о [том о сем?]. – Затем мы оделись к обеду. Красивая генеральша Штрандман со своими двумя милыми дочерьми и Борис Рихтер обедали у нас. После застолья пела Нетти; Карл уехал, а мы уселись за работу, и говорили о том о сем. Дядя П[онтус], однако, уже несколько дней поразительно серьезен и тих — собственно, еще с субботы. И вот сегодня тоже: вскоре после застолья он ушел в свою комнату и курил там; так поразительно видеть его именно таким. Вечером я говорила об этом с Луизой и Йетте Б., и каждая выразила мне свое изумление по этому поводу. После чая Штрандманы уехали. – Мы оставались работать еще полчасика.
20-е, Вторник.
Сегодня утром я работала и упражнялась более часа; пока мы сидели за столом за завтраком, вошел Артур Кнорринг — это была большая радость для всех. После зав- трака Луиза поехала гулять с Конст[антином], тетя Луиза поехала к бабушке, а я из-за своих глаз осталась дома и снова немного поупражнялась. Мы оделись рано, так как пошли есть уже в половине 5-го, поскольку дядя Понтус [должен был ехать] на собрание Американской компании (Americanischen compagnie Versamlung) в этот день. После застолья тетя Луиза прочитала нам письмо от генеральши Грюнвальд, которое сообщает ей печальную весть о смерти ее матери! – Мы же [чувствовали себя] непринужденно, и Карл в своей старой манере дурачился, пел и танцевал. В 8 часов пришел Тамбурини, но без Опочинина, который в этот день был дежурным (dejour); он [Тамбурини] пел очень хорошо. Позже подошла Луиза, а под конец и тетя Луиза. Тамбурини торопливо сказал мне, что она ревнует, чтобы отпустить мне тайком еще одну скрытую шпильку (coup de patte). – В 10 часов Луиза и Карл поехали с матерью на бал к Сухозанетам (Souchasonet), [а] ф[рейлейн] Рюдигер и я болтали и работали еще до 11 часов.
Светская жизнь и семейные драмы сплетаются в тугой узел. Софи продолжает критически оценивать столичное общество. Домашняя атмосфера накаляется: дядя Понтус бросает неосторожные фразы, доводя племянницу до слез, а затем и вовсе погружается в угрюмое молчание, уезжая по делам Российско-американской компании. Главной же интригой остаются отношения Софи с ее учителем вокала, знаменитым Тамбурини. То маэстро не приходит, доводя девушку до отчаяния, то они трогательно мирятся, пожимая друг другу руки. На фоне этих страстей Софи находит отдушину в уютных вечерах у бабушки с мороженым и шумных домашних концертах, где кузен Карл с упоением распевает арии и дурачится.
21-е, Среда.
В 10 часов тетя Луиза позвала меня пить кофе в узком кругу (en comité) в зал, и мы сидели до 11 часов за кофейным столом. Тетя Луиза рассказывала нам о вчерашнем бале, о графине Браницкой (Branitzka); Луиза была очень в моде (en vogue) и необычайно веселилась. Затем я была в своей комнате и писала; когда господа Грюнвальды ушли, я упражнялась час. После завтрака мы отпороли отделку (Besätze) от розового крепового платья Луизы. Тетя Луиза и Луиза выехали, а я с 3 до 4 снова разучивала новый этюд, так что совершенно измученной вернулась в свою комнату. Артур Кнорринг был к обеду у нас; он весьма красивый молодой человек, красивые голубые глаза, [но] с некрасивым ртом, и он постоянно смеется. После застолья немного музицировали – Артур пел. Генеральша Фитингоф прислала за нами, так как у нее играл полковой оркестр (Regiments Musik); [там были] генерал Турно (Tourno) со своей женой и генерал Джексон [?] (Jaxon). Артур был там с нами; после того как нам сыграли несколько пьес, [мы] спустились [домой]. К чаю [пришла] мадам Педзевичъ [написано русскими буквами]. Они рукодельничали. Удивительна была сцена, которую устроила мадам: она обвинила всех нас в том, что мы слишком много смеемся. Это была такая дерзость (Impertinence), какую только можно себе представить. После того как она ушла, об этом еще очень много говорили.
22-е, Четверг.
Погода весьма хорошая, в первой половине дня упражнялась. Артур [был] у нас на завтраке, [а его] отец нанес визит вежливости (machte gute Aufwartung); у него весьма своеобразное лицо. Я пошла с тетей Луизой, Луизой и ф[рейлейн] Рюд[игер] гулять; когда мы вернулись домой, мы узнали, что бал у Белосельских (Beloselsky) отменен, так как умерла мадам Полторацкая (Poltarzof), дальняя родственница княгини; тетя Луиза была этим совершенно довольна. К обеду здесь были дорогие дедушка с бабушкой, тетя Минна и Артур Кнор[ринг]. После застолья музицировали, и вдруг вошел Тамбурини с Опочининым (Apalschenin). Сначала [они] поздоровались, затем он [Тамбурини] пошел в кабинет к остальным, а я пела этюды полчаса. Затем я подошла к Опочинину (Apal:), и мы спели дуэт; под наставления Тамбурини всё прошло хорошо. Когда я пела его во 2-й раз, все вошли в зал. После этого Опочинин спел несколько весьма красивых вещей, в том числе большую арию Фигаро из «Севильского цирюльника» и одну буфф-арию; он пел это совершенно необычайно красиво. Я тоже спела «Soave imagine» [итал. романс]; даже ф[рейлейн] Рюдигер спела арию, [а] Тамбурини ей аккомпанировал. Господа поспешили удалиться, так как они хотели еще поехать к адмиральше Корсаковой (Admiralin Corsakof). – Карл и Артур уехали во Французский театр, дедушка тоже ушел. Я весь вечер была очень нездорова; у меня была такая сильная лихорадка (Fieber) и тошнота (Uebelkeiten), что я была рада, когда бабушка уехала и я добралась до своей постели. Меня всё время так бил озноб (Frost), что у меня стучали зубы. Пение очень, очень меня развлекло, и в следующий [раз] я снова что-нибудь спою с ним. Я хотела вечером еще написать маме, но была для этого слишком нездорова.
23-е, Пятница.
Утром написала маме, и всё в спешке. Переписала «Берег Рейна» (Rheinstrand). – У меня была очень сильная зубная боль, я немного поупражнялась. – Селестина Каульбарс (Kaulbars) написала приглашение на завтра, и я тоже была в числе приглашенных. После завтрака тетя и Луиза уехали, сначала я час упражнялась, затем легла, так как чувствовала себя очень нездоровой. – После застолья пришел Штендер; Луиза поехала со своим отцом и Артуром к Мятлевым (Miatlefs). Тамбурини обещал прийти в половине 8-го, но не пришел, в чем я не могу его винить, поскольку погода была слишком штормовой, чтобы совершать такую дальнюю поездку.
24-е, Суббота.
Утром [и] весь день я ожидала Папу; погода была неприятной, была оттепель и ветрено. Утром я шила у тети Йетте. После завтрака я пошла с тетей немного погулять, и наш разговор внезапно зашел о К…… [Курзеле]. Она сказала мне: она находит, что я поступила неправильно, не приняв его [отвергнув его предложение]. Я была очень рада услышать мнение из уст тети Л[уизы]. – Ибо незадолго до этого я получила письма из дома, в которых мама мне пишет. – Что она боится, что К.., как только я вернусь домой, возобновит ухаживания (anbinden wird), и что мне следует поговорить об этом с тетей Луизой. Я очень смеялась над выражениями в письме Фанни, в котором она говорит мне, что К.. меня всё еще ужасно любит. – Вот что действительно удивительно: его тетя не отступает (läßt nicht ab), родственники выступают «за», кроме моих родителей и меня самой. Ибо, если бы я сейчас должна была сказать правду, то я бы не хотела, чтобы всё это снова начиналось, и всё же я не верю, что этого не случится. Эта мысль весьма занимала меня сегодня, но как утешительно для меня то, что мама так [хорошо?] говорит в своем письме: Господь меня не оставит; поэтому я возложу и это на Него. Почему я не хочу выйти за него (Ihn nicht nehmen)? Нет никакой иной причины, кроме той, что для меня есть нечто отталкивающее в том, чтобы представить себя в более близких отношениях с ним! – Довольно об этом. – Сегодня к обеду у нас был крупный генерал Альбрехт — действительно очень уродливый мужчина, и не только это, но и с ужасно неприятным лицом; генерал Фитингоф, и фон Кнорринг из Лугдена с Артуром. После застолья господа уехали; мы все были приглашены к Ребиндерам, но от нас поехали только тетя и Луиза на часок на детский бал. Элен осталась, потому что была ужасно простужена, а я — потому что всё еще чувствовала себя очень нездоровой, и поэтому не имела никакого желания туда ехать; мы остались втроем (en trois) с Артуром, который мне очень нравится и является весьма милым человеком. Дядя Понтус оставался с нами до чая; по его желанию немного помузицировали. После чая он ушел, [и] мы остались одни, работали и развлекали Артура, при чем я очень веселилась; около десяти часов Карл и Луиза вернулись домой. Едва молодые люди ушли, как домой вернулись дамы.
25-е, Воскресенье.
После того как тетя Луиза прочитала нам за кофейным столом Евангелие, они с Луизой пошли в церковь. Я осталась, так как боялась там опять простудиться. Я прочитала проповедь Гофакера, которая очень красива, и я, несомненно, поступила весьма правильно, не пойдя [в церковь], поскольку [пастор] Мориц меня не трогает [не обращается к моему сердцу]. Был день свадьбы Катрин, кухарки (Köchin). В 2 часа мы смотрели, как она наряжалась (ausputzte) к венчанию. К обеду бабушка пришла к нам одна, (т[етя] Минна была у Йетте), а также Артур Кнор[ринг] и Штендер. После застолья мы немного потанцевали в зале, но оркестр в таких случаях всегда плох. Затем мы на одно мгновение спустились вниз [в помещения для прислуги], чтобы почтить свадьбу нашим присутствием, и даже станцевали франсез (Française), я с Катрин и бабушкой. Вечером Луиза поехала с матерью, Карлом и Артуром на небольшую суаре (soirée) к княгине Дудндуковой. Бабушка оставалась у нас еще очень долго, так как ждала свою коляску (Calesche); Штендер ушел после чая. Бабушка рассказала мне, среди прочего, что у милой маленькой Ольги, [дочери] господина Коллинса, приступ крупа (Croup Anfall), и она весьма нездорова; это известие тотчас же меня очень испугало. Тетя Луиза вернулась домой в половине первого [ночи]; хотя я уже была раздета, я спустилась, чтобы раздеть тетю, поскольку все горничные (Kammermädchen) были внизу [праздновали свадьбу кухарки]. – Карл совершил в этот вечер очень много шалостей (Unartigkeiten) и унес мою утреннюю одежду к себе в комнату, так что на другой день утром мне пришлось самой идти ее забирать.
Светская жизнь бурлит: барышни готовятся к балам, обсуждают модные наряды графини Браницкой и возмущаются дерзким поведением визитерши, которая посмела обвинить их в излишнем смехе. Домашние вечера превращаются в настоящие музыкальные салоны, где Софи, превозмогая лихорадку, поет дуэтом с блистательным Опочининым итальянские романсы под наставления самого Тамбурини. Сквозь шум столичной суеты и танцев с кухаркой на ее свадьбе пробивается глубоко личная драма. Софи открывает дневнику тайну: почему она отвергла настойчивого жениха Отто фон Курзеля, несмотря на давление родственников и слухи о том, что он всё еще её любит. На фоне этих серьезных раздумий кузен Карл продолжает свои выходки: дождавшись ночи, он совершает неслыханную шалость и похищает утреннее платье Софи, заставляя девушку саму идти к нему в комнату за пропажей.
26-е, Понедельник.
Погода великолепная, солнце светило так красиво, небо было таким ясным, что я испытала чувство весны. Утром я работала, после завтрака совершила долгую и приятную прогулку с тетей Луизой, погода была восхитительной (köstlich). Когда я вернулась домой, я разучивала новый дуэт Тамбурини. Тамбурини был у нас в первой половине дня, но я не могла петь, так как только что очень плотно позавтракала (stark gefrühstückt hatte); он был так добр, что пришел снова вечером. К обеду была дорогая мадам Мейбаум. После застолья тетя Луиза послала [узнать новости] к Юльхен Колленс; к сожалению, к великому сожалению, мы получили весьма печальную весть о смерти дорогой Ольги. Ах, меня очень потрясла эта новость. Вечером я брала свой урок пения; Тамбурини пришел рано, так что мы полчаса проболтали (verplauderten).
27-е, Вторник.
Было [заседание] комитета (comité) у дяди Понтуса, поэтому я не могла упражняться и должна была довольствоваться работой [рукоделием]. После завтрака я выехала с тетей Луизой: она — к Юлии Коллинс, а я — к бабушке, где оставалась до половины 4-го. Иван Анд[реевич] тоже был там, и мы весьма приятно болтали. Затем я поехала к тете Луизе. Тетя Юльхен была очень печальна и выглядела очень подавленной и заплаканной. Хотя я очень хотела увидеть малышку [тело покойной девочки], я ее не увидела, так как [сначала] мне это не пришло в голову, да и я думаю, что ей [матери] было бы неприятно, если бы я об этом попросила. К обеду Артур у нас. После застолья музицировали. В 9 часов я брала свой урок пения. Тамбурини выпил у нас чаю и уехал, пообещав прийти в четверг в час дня.
28-е, Среда.
Утром очень усердно упражнялась, затем шила. После завтрака у тети Луизы были визиты, поэтому мы позже пошли гулять по Набережной (am quai); воздух был великолепен, только слишком тепло, так что я вернулась домой совершенно разгоряченной (erhitzt). Князь Вяземский (Fürst Wiasemsky) провожал нас часть пути. Шел уже пятый час, когда мы вернулись домой, стол был уже накрыт; Роберт и Артур Кнорринг обедали у нас. После застолья мы совершили свой туалет, чтобы ехать в театр. Впервые давали балет «Герта» (Gerta). Тетя Луиза и все мы поехали туда; театр был битком набит (strotzend voll). Из Высокой фамилии [Императорской семьи] был только Михаил Пав[лович], его две старшие дочери с графиней Апраксиной (Aprasin) здесь. Перед балетом давали еще один акт из оперы «Любовный напиток» (Elixire d’Amour) на русском языке; музыка была красивой, но [исполнение] плохим. Мадемуазель Степанова пела отвратительно (abscheulich), [а вот] голос Петрова очень, очень хорош, он исполнял свою роль так же [блестяще], как Лаблаш (Lablache), на удивление, пел он уж слишком [старательно]. В этом балете Тальони исполняет роль Феи. Сюжет неловок: мужчина, который раньше за ней ухаживал, теперь ухаживает за другой, она злится из-за этого, отказывает [отвергает] это, и делает так, как ей приходит на ум (wie ihr vorschwebt), чтобы снова завоевать его для себя. Декорации очень красивы, и м[адемуазель] Тальони сама очаровательна. Затем она снова исполняет танец с кастаньетами, неописуемо (über alle Beschreibung) красиво, при этом ее мимика (Mienenspiel) восхищает меня каждый раз. Нашими соседями [по ложе] были Мезенцевы (Mesenzofs).
29-е, Четверг.
Утром я писала маме, и как раз о том, что меня тревожит, что Папа еще не приехал; вдруг я слышу покашливание… [Голоса:] «Дядя Якоб! Дядя Якоб!». Я выбегаю из своей комнаты — и Папа стоит передо мной! Это была радость, поистине огромная, огромная радость снова его увидеть, и мне казалось, словно я стала ближе ко всем остальным дорогим сердцам [дома]; я плакала, смеялась, обнимала, расспрашивала и т.д. В час пришел Тамбурини, я взяла свой урок. Мы совершили прогулку; к обеду были бабушка, тетя Минна и Артур. Ф[рейлейн] Рюд[игер] не было дома. После застолья пришел дедушка и тетя Йетте; Папа был весьма приветлив к ним. После чая тетя Луиза поехала с Луизой и Карлом к Воронцовым, [а] остальные все остались вместе еще на полчасика.
30-е, Пятница.
Мы сидели довольно долго за кофейным столом, за- тем я пошла к Папе в комнату, пока слуга не пришел сказать мне, что Тамбурини пришел; после урока [нрзб.] мы гуляли одни, затем пошли гулять тетя Луиза и я. К обеду Артур у нас. После застолья музицировали; Папа и Штендер к чаю. Утром я отправила свое письмо маме. Погода очень хорошая.
31-е, Суббота.
Утром работала, упражнялась. После завтрака тетя и Луиза уехали, мы втроем пошли гулять и встретили на Литейной (in der Liteina) Императора в санях (in Schlitten), который очень приветливо с нами поздоровался. К обеду Артур. Вечером мы были одни, и Папа с нами.
Урок вокала с маэстро Тамбурини внезапно срывается по весьма прозаичной причине: Софи так плотно позавтракала, что просто физически не может петь! Зато светские променады приносят удивительные встречи: на набережной дамам составляет компанию сам князь Вяземский, а на Литейном проспекте с ними приветливо здоровается проезжающий в санях Император. Театральный сезон тоже в самом разгаре — Софи отправляется в Большой театр на премьеру балета «Герта» с Марией Тальони. Наша героиня вновь включает режим строгого критика, раздавая безжалостные оценки артистам. Но главным событием, затмившим и балетные страсти, и печальные вести о кончине маленькой знакомой, становится внезапный приезд сурового отца. Его неожиданное появление в Петербурге доводит Софи до слез абсолютного счастья и пылких объятий.
Все комментарии к статье
1. Пиетистская молитва: Правая страница представляет собой классическую протестантскую молитву на Новый год. Фраза «das Noththut» (то, что необходимо) — это прямая отсылка к Евангелию от Луки (10:42), к истории о Марфе и Марии: «А одно только нужно (eins aber ist not)».
2. Хроника 1841 года: Софи составляет идеальный конспект всего ушедшего года. Мы узнаем точную дату похорон ее сестры (30 декабря 1840 года). Всю зиму и весну семья провела в трауре в эстляндском имении Пашлеп. Летом (на Иванов день / Юханнус) поехали в Ревель (Таллин). В августе случилась драма с отказом Курзелю. А осенью — побег в светский Петербург.
3. Погода: 1 января в Петербурге стояло «12 grad Kälte» (12 градусов мороза по шкале Реомюра). Это ровно -15 °C. Вполне крепкий новогодний мороз!
4. Мадам Нойкиршен ([?]Нейдгард) — учитывая, что Софи часто пишет со слуха или по памяти, искажая имена, возможно, речь идет о семье генерала Александра Нейдгарда – бывшего генерал-квартирмейстера Главного штаба Его Величества и начальника штаба гвардейского корпуса, деда Ольги Столыпиной, супруги премьер-министра П. Столыпина, и Анны Сазоновой, супруги министра иностранных дел С. Сазонова. По данным немецкого генеалога М. Штакельберга, брат бабушки Софи был женат на некой Минне Нейдгард.
5. Маленькие маски: Традиция ряженых (святочных гаданий и визитов) продолжается. На этот раз к бабушке заходят дети знакомых («kleine Masken»), переодетые в старуху и мальчика. Они гостят 15 минут и едут веселить соседей дальше.
6. мадам Вильцин (Wilzien) – Хелена Элизабет, урожденная баронесса Фредерикс, вдова лейб-доктора Ивана Вельцина (Weltzien, Johann Christian (v.) (1767-1829)
7. Штендер – очевидно, Генрих Вильгельм Штендер (1805 Пернау (эст. Пярну – 1875 СПб), из династии лютеранских священнослужителей в прибалтийских губерниях, к которой относился также Готхард Фридрих Стендер-старший, просветитель латышского народа. Генрих Вильгельм Штендер — сын органиста лютеранской церкви в Пярну. Сестра его отца была замужем за генералом Карлом Криденером, обергофмейстером двора великой княгини Елены Павловны. Сам Генрих Вильгельм Штендер служил в Петришуле и был также учителем детей великого князя Михаила Павловича.
8. На бал к Хитрово – возможно, имеется в виду семья Захара Хитрово, и его жены, итальянской графини Паолины Ненчини. По воспоминаниям более поздних современников, у Хитрово «танцевали много и долго… Вечера эти были обильны дебютантками. Здесь отплясывали девицы Данзас и появились сестры Ланские с матерью Натальей Николаевною — вдовою Пушкина», то есть дом Хитрово был стартовой площадкой светской жизни для девушек столичных семей. Впрочем, семейства Хитрово и Кноррингов связывали и деловые отношения. Сам Захар Хитрово был сыном государственного контролера Алексея Хитрово (1776, Москва — 1854, Петербург), который умудрялся совмещать министерский пост с предпринимательской деятельностью и был одим из учредителей Второго российского страхового от огня общества
9. Генеральша Рихтер, ее дочь Натали и двое сыновей – имеются в виду младшие дети генерала Бориса Рихтера (нем. Burchard Adam von Richter; 1782 — 1832) и его жены Елизаветы, урожденной Герман – внуки генерала Германа фон Ферзен, племянники Семена Есакова (однокашника Пушкина по Лицею, кавалера барышень Велио) — Наталья, Борис (Бурхард) и Отто. Из них только Отто прожил длинную (1830 — 1908) и насыщенную жизнь.
10. Сначала играли Отто и маленькая Языкова: Мальчик, с которым играет Софи – это будущий генерал-адъютант, генерал от инфантерии, начальник штаба войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, управляющий делами Императорской главной квартиры.
11. Малышка Языкова – Ольга (1840 – 1912), дочь Амалии, урожденной фон Криденер, и Павла Языкова, внучка генерала Карла Криденера, командира лейб-гвардии Семеновского полка, обергофмейстера двора великой княгини Елены Павловны. Ольга станет позднее женой Артура Кнорринга.
12. «Я надела свое светлое шелковое платье и новый воротник»: Софи принарядилась и спела для них «una voce» (чувствуется влияние маэстро Тамброни: речь идет о знаменитой виртуозной арии Розины («Una voce poco fa») из оперы Джоаккино Россини «Севильский цирюльник». Это показатель высокого вокального мастерства Софи). Родственники явно стараются отвлечь Софи от переживаний в связи с расторгнутой помолвкой и предложить ей другие варианты? На званый ужин генеральши приводят своих холостых сыновей. Ее оценка кандидатов уже не такая категорично отрицательная: «молодой Толь — прелестнейший человек…;
12.3 Борис Рихтер — очень забавен и обладает также весьма большим умом». В итоге, всех «прелестнейших», воспитанных, породистых и умных перебивает наглый Штендер («он оказался моим соседом, но развлекал меня весьма хорошо»)
13. Светская наглость (merkwürdige Courage): Это прекрасный образец салонного этикета XIX века. На небольшой, тщательно спланированный званый обед (diner) для узкого круга лиц вдруг заявляется некий господин Штендер «ungebeten» (без приглашения). Для воспитанной Софи это верх невоспитанности и поразительная дерзость/наглость (Courage в данном контексте — это французское заимствование, означающее развязность или бесцеремонность).
14. Императорский «Baisemain»: 6 января, в праздник Крещения, при Императорском дворе состоялся baisemain (от французского baise-main — целование руки). Это была официальная церемония представления придворных дам и знати Императрице. Софи с точностью придворного хроникера отмечает, что этот большой cour (куртэг / прием) перенесли с 1 января из-за традиционного слабого здоровья Императрицы Александры Федоровны. Впрочем, М. Корф в своих записках передает другую причину переноса: «Назначенный на 1 января 1842 года большой выход был отменен повестками, разосланными только накануне, уже поздно вечером, и государь в этот день не был, против обыкновения, ни на бале у обер-церемониймейстера графа Воронцова, ни на публичном маскараде в театре. Придворные приписывали это случившемуся у императрицы нервическому припадку, а лица, считающие себя за глубоких мыслителей и политиков, утверждали, что выход, к которому приглашается в Новый год и весь дипломатический корпус, отменен в избежание повторения со стороны французского посольства такой же неприятности, какая последовала 6 предшедшего декабря. Истинная причина была совсем другая, и ее — и в то время, и после — узнали лишь очень немногие. 31 декабря фельдфебелями четырех гвардейских полков были получены по городской почте безыменные записки возмутительного содержания, в которых обращалось их внимание «на худое вообще управление, на расточительность государя, занявшего 200 миллионов Бог знает на что и бросающего деньги на содержание немцев, тогда как гвардия остается без своевременного удовлетворения жалованьем». В этом духе, и притом в очень сильных выражениях, гвардейскому корпусу напоминалось 14 декабря 1825 года и чины его приглашались к бунту.» (очерк «Подметные записки поручика Филиппова»)
15. «Grâce» из «Роберта»: Раздетая ко сну фрейлейн Рюдигер комично и с преувеличенными театральными жестами поет арию Изабеллы «Grâce, grâce pour toi-même» (Пощады, пощады для себя самого) из невероятно модной тогда мистической оперы Джакомо Мейербера «Роберт-дьявол».
16. Секреты в спальне (много говорили о замужестве вообще): Это просто классика девичьих разговоров XIX века! Барышни остаются дома одни, пока тетушки блистают на придворном балу. Они дурачатся, пьют чай, а потом, уже раздевшись ко сну (ausgekleidet waren), собираются в одной спальне и болтают в кроватях «о замужестве вообще» (über das Heirathen im allgemeinen). Софи, как мы помним, тема замужества сейчас волнует особенно остро!
17. Пропавший Тамбурини: Итальянский маэстро окончательно отбился от рук. Он просто перестает приходить на уроки и даже не присылает ответных записок. Софи в ярости (sehr ärgerlich), и в дело наконец-то вмешивается тяжелая артиллерия — тетя Луиза садится писать мировой звезде гневное письмо!
18. Примирение с маэстро: Антонио Тамбурини является к Софи с самого раннего утра (до 9 часов!). Софи злилась на его долгие прогулы (хотя мы знаем, что он скорбел по сыну), но устоять перед обаянием итальянской звезды не смогла. Она трезво отмечает, что его извинения были «vielleichtSehr leer» (возможно, весьма пустыми), но они пожимают руки и мирятся.
19. Сладости для горла: Барышни много поют (упражняются) и в зимнем климате часто страдают от хрипоты. Во время прогулки они заходят в лавку, чтобы купить «für unsere Gurgel süßes» (сладкого для нашего горла — леденцы или пастилки), а заодно балуют себя миндальным печеньем (Mandelbrot).
20. Злые языки светских салонов (Мадам Салавой): Софи безжалостно коверкает имена. Мадам Салавой — так она называет Наталью Андреевну Петрово-Соловово, урожденную кн. Гагарину (1813 — 1893). На «балах у Соловых» во дворце на Невском проспекте (Невский пр. 86, известный ныне как Дом актера) бывали Пушкин и Вяземский. Современники-мужчины оставили свои воспоминания о ней: «красавица тяжелая, холодная» [Фишер]; «умела говорить отлично, складно, но пестро и обильно»[Валуева]. Софи добавляет женский взгляд на мадам «Соловую», сканируя ее внешность с безжалостностью модного критика: «sehr brünet mager, eine lange gebogene Nase starker Bartenbart» (очень смуглая, тощая, длинный горбатый нос, сильные усы). Итог Софи безапелляционен: черты лица вроде бы красивые, но в целом — уродливо!
21. Мадам «Салавой» прерывает музыкальный час девушек, засидевшись у тети Луизы. Перед этим, однако, она сидела у дяди Понтуса. Петрово-Соловово были акционерами Российско-Американской компании, причем входили в число так называемых «могущих быть директорами». Возможно, этот визит всязан с предстоящими изменениями в уставе компании.
22. Рукоделие (Porte cigarre): Девушки XIX века постоянно рукодельничали в качестве светского досуга. Софи покупает материю (Zeug), канву и шерстяные нитки, чтобы сшить и вышить Porte cigarre — портсигар (скорее всего, это был мягкий вышитый чехол для сигар в подарок одному из родственников-мужчин).
23. Вихтерпаль (Wiehterpal): Софи получает весточку из дома, что отец и сестры гостят в Вихтерпале (эст. Vihterpalu).
24. Богословие в повседневности: Проповедь пастора Морица о том, как юный Иисус потерялся в Иерусалиме (Евангелие от Луки), Софи воспринимает не просто как исторический сюжет, а как глубокую личную метафору — «как легко можно потерять Христа из сердца». Это прекрасно показывает, как тесно светская бальная жизнь в ее душе переплеталась с постоянным духовным самоанализом.
25. Молодежные шалости («schreckliches dummes Zeug»): Очень живая деталь: пока взрослые заняты своими делами, молодежь (Луиза и Карл) начинает так сильно дурачиться (dummes Zeug machen — творить глупости), что все остальные смеются буквально до полного изнеможения (müde gelacht hatten), прежде чем снова вернуться к чинному вышиванию в зале.
26. Домашнее лечение (Spiritus): Снова зубная боль мешает Софи жить. Генеральша Фитингофф (которая живет на верхнем этаже офицерского корпуса Кавалергардского полка) отправляет ей вниз «Spiritus» (крепкий спирт или спиртовую настойку). В XIX веке это было главное средство от зубной боли — спиртом полоскали больной зуб или прикладывали смоченную ватку к десне, чтобы «заморозить» нерв.
27. Генерал Фитингоф со своей женой — Иван Андреевич Фитингоф (нем. Adam Christoph Johann von Vietinghoff genannt Scheel; 1797 — 1871) — барон, генерал от кавалерии, командир сводной кирасирской дивизии. В указанное время командовал Кавалергардским полком в чине генерал-майора. Его жена – баронесса Элиза (Элиза-София-Анна-Эрнестина-Каролина), урожденная фон Книгге.
28. Любовь Клюпфель с Вилли [?] – очевидно, у Лулу был ребенок по имени Вилли.
29. Иностранный акцент в Петербурге: Софи (сама будучи балтийской немкой, для которой немецкий — родной) забавно отмечает, что у генеральши Фитингоф «совершенно иностранное произношение и некоторые особые выражения». Вероятно, немецкий язык генеральши Фитингоф, родом из Курляндии, отличался от немецкого языка Софи, родом из Эстляндии.
30. Мистическое «невезение» (guignon): Запись от 12 января — это потрясающий психологический штрих! Софи использует модное французское словечко guignon (злой рок, сглаз, хроническое невезение). Ее уроки с итальянской суперзвездой Тамбурини постоянно срываются: то он в трауре или забыл прийти, то она простужена, то у нее болит зуб. В итоге глубоко верующая Софи делает истинно пиетистский вывод: «мне действительно часто кажется, словно Господь этого не хочет».
31. Мороженое в XIX веке (Gefrohrenes): Прекрасная гастрономическая деталь! Бабушка угощает внучек после чая десертом, который Софи называет Gefrohrenes (буквально — «замороженное»). Именно так в первой половине XIX века в Российской империи и немецкоязычных странах называли мороженое (фруктовый лед или сливочный десерт), которое было весьма дорогим и модным удовольствием.
32. Семейный уют: Запись от 12 января — одна из самых теплых в дневнике. После роскошных балов с тысячью свечей Софи невероятно ценит этот тихий вечер в «теплой столовой» у бабушки и дедушки, со сладким вином, миндалем и домашним музицированием, которое она ласково и иронично называет klingelte (бренчанием).
33. Итальянские страсти маэстро: Антонио Тамбурини, легендарный баритон, наконец-то приходит на урок и… превращает его в театральное представление! Вместо распевок он травит девушкам байки о своих юношеских шалостях (Jugendstreiche) в Италии: как он проворачивал интриги в монастыре, чтобы увидеться с какой-то барышней. Неудивительно, что Софи пишет: «с огромной радостью брала свой урок» — это было веселее любой оперы!
34. Логистика высшего света: К завтраку заглядывает Софи Ребиндер. Она приходит прямо от Великой княгини Марии Николаевны (в замужестве герцогини Лейхтенбергской) с чисто светской просьбой: передать тете Луизе, чтобы та «захватила» ее с собой на бал или прием к графам Воронцовым-Дашковым. Это показывает, насколько тесно переплетались маршруты придворной аристократии: от императорской семьи до частных салонов.
35. Императорский подарок: Подруга Софи, Софи Ребиндер, едет на бал к графам Воронцовым (о котором она просила похлопотать на предыдущей странице) в платье из розового тюля. Софи отмечает, что эта ткань — роскошный личный подарок Великой княгини Марии Николаевны!
36. Арии из «Сомнамбулы»: Домашние посиделки молодежи сопровождаются пением Карла. Он исполняет фрагменты из «La Sonnambula» («Сомнамбула») — невероятно популярной в то время оперы Винченцо Беллини, которая была абсолютным хитом петербургских театральных сезонов 1840-х годов.
37. «Прошу его приехать за мной»: В пятницу, 16 января, мы становимся свидетелями начала конца этого петербургского путешествия. Софи пишет отцу в Ревель (Таллин), чтобы тот забрал ее домой. Очевидно, «уроки пения», столичные балы и лечение разбитого сердца уже выполнили свою роль, и девушка искренне тоскует по семье.
38. Парижская контрабанда: Очаровательная сцена шопинга на дому. Дамы из семейства Клюпфельд привезли из Парижа множество модных вышивок и кружев (Broderien) и, по сути, устроили частный показ мод (распродажу) для своих знакомых. Софи чувствует себя неловко и из вежливости («чтобы взять хоть что-то») покупает воротник, мысленно ворча, что всё это неоправданно дорого.
39. Белинг пришел очень поздно и дал свой урок игры на клавире. – Софи еще и берет уроки игры на клавире, вдобавок к урокам пения.
40. Балтийский крендель (Kringel): Утром 17 января в семье праздник. София Катарина Северин родилась 17 января 1800 года. В честь ее дня рожденья к утреннему кофе заказывают Kringel (крендель) — традиционную сдобную выпечку балтийских немцев с корицей, кардамоном или орехами.
41. барон Пален (Baron Pahlen – Александр фон дер Пален (1819-1895), сын генерала от кавалерии барона Матвея Иванович Палена (нем. Carl Magnus Freiherr von der Pahlen), на тот период рижского военного губернатора (одновременно генерал-губернатора всех остзейских губерний).
По отцу Александр Пален приходился племянником графу Петру Палену, генерал от кавалерии (1798), петербургскому военному губернатору (1798 — 1801), возглавлявшему заговор по отстранению от престола Павла I. По матери – племянник фельдмаршала Барклая-де-Толли. Александр Пален унаследовал усадьбу Паленов Пальмсе недалеко от Таллинна (ныне является музеем)
42. До Фонтанки – Софи своеобразно употребляет петербургские топонимические названия. В оригинале написано латинскими буквами «Фонталка»
43. Heimsuchungs-Tagen (Дни нашествия): Софи придумывает гениальный термин для описания светской рутины. Барон фон Пален (представитель древнего эстляндского рода), мадам Сухозанет, мадам Рихтер, мадам Дьякофф… Визитеры идут сплошным потоком, и уставшая Софи жалуется на этот «день нашествия», который она «совершенно не любит». Интроверт внутри неё окончательно просится домой! Вольно же барышне сердится на таких визитеров.
44. Домашняя токсичность дяди Понтуса: Левая страница великолепно иллюстрирует скрытое напряжение в аристократических семьях. Дядя Понтус (генерал от кавалерии, суровый человек) просто бросает реплику (pour parler), что ему лень ехать сопровождать дочь на бал. Это вызывает мгновенную пассивную агрессию со стороны его жены (тети Луизы). Бедная Луиза (кузина) вынуждена в спешке переодеваться, дядя Понтус нервно раскуривает трубку и расхаживает по комнате, а чувствительная Софи просто сидит в углу, желая расплакаться от этой удушающей атмосферы.
45. Трагедия с Петром Севериным продолжается: Бабушка в слезах, потому что «случайно» узнала свежие плохие новости о Петре Андреевиче, который лечился в Гамбурге. Вероятно, родные пытались скрыть от нее ухудшение его состояния, но правда выплыла наружу. Петр Андреевич Северин умер в Гамбурге в 1842 году.
46. Курзель как «lieblings Conversation»: Эта деталь вызывает горькую усмешку. Несмотря на то, что Софи сбежала в Петербург, чтобы забыть о разорванной помолвке, её родственники (особенно дедушка с бабушкой) постоянно перемывают косточки Отто фон Курзелю. Для них скандал с отвергнутым женихом стал настоящим сериалом и любимой темой для сплетен (lieblings Conversation).
47. Появление Опочинина (Apalschenin): Софи пишет, что Тамбурини похвалил её чистый голос и пообещал завтра привести на урок Herrn Apalschenin. Под этим искаженным немецким написанием скрывается Александр Петрович Опочинин — легендарный русский певец-любитель (бас/баритон), звезда петербургских великосветских салонов. Он регулярно пел дуэтом с мировыми звездами, такими как Джованни Рубини и Антонио Тамбурини. И, как мы уже читали в более поздних записях, именно на следующий день они устроят тот самый потрясающий домашний концерт, где Софи и Опочинин будут петь роли из «Севильского цирюльника»!
48. Тревоги дядюшки Понтуса: Софи подробно описывает мрачное, замкнутое настроение дяди Понтуса, который уходит курить в свою комнату в одиночестве. Девушки шепчутся об этом с удивлением. Учитывая контекст, можно предположить, что его тревоги могли быть связаны как раз с делами «Американской компании» или другими государственными заботами.
49. Артур Кнорринг (нем. Karl Otto Arthur von Knorring, 1823 Могилев — 1889 Юрьев (Tartu)) – внук генерала Отто Кнорринга, убитого в 1812 году под Дорогобужем, чей портрет находится в Военной галлерее Зимнего дворца. Единственный сын и наследник полковника Карла Кнорринга. В 1841- 42 годах числился студентом Дерптского университета. Впоследствии помещик в Эстляндии. Первая жена (1846) – графиня Стенбок-Фермор, сестра петербургского препринимателя графа Якова Эссен-Стенбок-Фермора, строителя универмага «Пассаж» на Невском проспекте. Вторая жена – Ольга Языкова.
49.2 Российско-Американская компания: Эта строчка (Americanischen compagnie Versamlung) — настоящий исторический кладезь! Дядя Понтус спешит на собрание акционеров или директоров Российско-Американской компании. Эта могущественная полугосударственная монополия, управлявшая Аляской и Курилами, имела свою штаб-квартиру в Петербурге (на набережной Мойки, 72). Тот факт, что семья Софи обедает в 16:30 специально, чтобы дядя успел на это собрание, говорит о его высочайшем статусе и финансовых интересах семьи в освоении Нового Света!
50. Блистательная кузина: Тетя Луиза за утренним кофе хвастается успехами своей дочери на балу у Сухозанетов. Кузина Луиза была там «sehr en vogue» (очень популярна). И пока Луиза блистала, наша Софи тихо сидела дома с фрейлейн Рюдигер.
51. Графиня Браницкая – не вполне понятно, кто имеется в виду и в какой связи речь зашла о графине Браницкой. Графиня Александра Васильевна Браницкая (урождённая Энгельгардт), племянница Григория Потёмкина, супруга коронного гетмана Польши Ксаверия Браницкого; скончалась в 1838 г. Возможно, тетя Луиза называла девичьей фамилией ее дочь, графиню (на тот момент) Елизавету Воронцову, одесскую пассию Пушкина.
52. Мода и бережливость («отпороли отделку»): Еще одна великолепная бытовая деталь. 21 января, на следующий день после роскошного бала у Сухозанетов, дамы садятся и отпарывают отделку (Besätze — ленты, кружева или цветы) от розового крепового платья Луизы. В XIX веке даже в богатых семьях базовые бальные платья стоили огромных денег, поэтому их не выбрасывали, а постоянно «обновляли» для новых балов, меняя на них съемный декор.
53. Генерал Турно (правильно — Торнау) Барон Фёдор Фёдорович фон Торнау (1810 — 1890) — русский военный разведчик и дипломат, генерал-лейтенант. Знаменит своей миссией в плену у адыгейцев. Кого Софи называет генерал Джексон [?] (Jaxon), а также мадам Педзевич – установить не удалось.
54. Светские связи (Бал у Белосельских): Общество было тесно связано. Софи пишет, что роскошный бал во дворце князей Белосельских-Белозерских отменен из-за смерти мадам Полторацкой (Poltarzof), видимо, Анне Петровне, урожденной Хлебниковой (1772-1842). Дворец находится на углу Невского и Фонтанки (Невский пр. 41, перестроен в 1848). Хозяйка дворца княгиня Елена Павловна, урожденная Бибикова (1812-88), была скандально известна своим ветренным поведением, но падчерице А. Бенкендорфа было позволено многое, если не все. Тетя Луиза, судя по всему, не очень любила выезжать и была только рада этому поводу остаться дома.
55. Звезда салонов Опочинин («Apalschenin»): Это фантастическое свидетельство эпохи! Софи называет гостя Apalschenin. Речь идет о Владимире Петровиче Опочинине (1810 – 1889) — морском офицере (впоследствии контр-адмирале) и одном из самых прославленных певцов-любителей пушкинского Петербурга. Обладая великолепным басом-баритоном, он пел в аристократических салонах наравне с мировыми звездами: Рубини, Виардо и Тамбурини. То, что Софи пела с ним дуэтом, подчеркивает ее собственный высочайший музыкальный статус!
57. Ария Фигаро в гостиной: Домашние концерты XIX века поражают своим размахом. Прямо в гостиной у тетушки Луизы Опочинин поет знаменитую, виртуозную «большую арию Фигаро» (Largo al factotum) из «Севильского цирюльника» Россини, а Тамбурини аккомпанирует на рояле и дает наставления. Софи исполяет каватину «Soave Imagine» из оперы Саверио Меркаданте «Андронико».
58. Адмиральша Корсакова: Отпев свои арии, Тамбурини и Опочинин спешат на следующий светский раут — к адмиральше Корсаковой (Admiralin Corsakof). Это еще один знаменитый петербургский салон (семьи Римских-Корсаковых), где собирался весь музыкальный цвет столицы. Корсакова Поликсена Ивановна, урожденная Сухотина (1815 — 1848), жена вице-адмирала Николая Петровича Римского-Корсакова (1793, Санкт-Петербург — 1848, там же), директора Морского корпуса, дяди композитора Н. А. Римского-Корсакова, «была видной красивой дамой, которая увлекалась пением и имела небольшой, но очень приятный, высокий сопрано».
59. Суровый климат и лихорадка: Конец записи возвращает нас с музыкальных небес на суровую петербургскую землю. У Софи начинается тяжелейший приступ лихорадки с тошнотой и таким сильным ознобом (Frost), что «стучали зубы». Частые болезни и эпидемии гриппа были бичом зимнего Петербурга 1840-х годов.
60. Селестина Каульбарс (1796 – 1883) — двоюродная тетя Софи по линии матери, сестра Иосифа Велио. Смотри о ней публикацию — Три сестры Велио. Знакомая А. Пушкина в годы его жизни в Царском Селе. По предположению С. Гаврилова, Селестина Каульбарс — прообраз персонажа Ткачиха в Сказке о царе Салтане.
61. Мятлевы (Miatlefs) — Прасковья Ивановна Мя́тлева (урождённая графиня Салтыко́ва; 1772 — 1859) — фрейлина и статс-дама двора и ее сын Иван Петрович Мя́тлев (1796, Санкт-Петербург — 1844, там же) — русский поэт, камергер. Иван Мятлев открыл в своем доме на Исаакиевской площади салон, где устраивал музыкальные вечера и приемы. В обществе пользовался большими симпатиями, хотя часто разыгрывал роль шута. Был в дружеских отношениях с Пушкиным, Вяземским, Жуковским и Лермонтовым. Появление Ивана («Ишки») Мятлева «вводило радость в общество; его ум оживлял беседу, его разговор прогонял скуку». Известна поэтическая записка Вяземского Пушкину, где он обещает, что на вечере будет Мятлев: Любезный родственник, поэт и камергер, А ты ему родня, поэт и камер-юнкер: Мы выпьем у него шампанского на клюнкер. И будут нам стихи на матерный манер.
62. Светские визиты и шторм: Маэстро Тамбурини прощен за отсутствие, в Петербурге бушует зимний шторм с сильным ветром и оттепелью.
63. Тень отвергнутого жениха: Вот мы и вернулись к причине побега Софи в Петербург. Девушка получает письма из эстляндского имения от матери и Фанни. Оказывается, страсти вокруг ее отказа молодому фон Курзелю (которому она отказала в августе 1841 года) не утихли! Фанни пишет, что он «ужасно ее любит», а его влиятельная тетушка продолжает давить на семью, чтобы свадьба состоялась.
64. Физическое отторжение: Софи делает невероятно откровенную, интимную запись в дневник, объясняя, почему она упорствует в своем отказе. У нее нет к нему рациональных претензий (он богат, знатен, родня «за»), но она пишет: «нет иной причины, кроме той, что для меня есть нечто неприятное в том, чтобы представить себя в более близких отношениях с ним». Это классическое физическое отторжение! В XIX веке, когда браки по расчету были нормой, такая приверженность своим чувствам требовала огромной смелости (которую, к счастью, поддерживают ее родители).
65. В гости заглядывает генерал Альбрехт. Карл Иванович Альбрехт (1789 — 1859) — российский офицер-кавалерист, генерал-майор, владелец имения Котлы близ Ямбурга.
66. Софи безжалостно описывает как «действительно очень уродливого мужчину с ужасно неприятным лицом». Софи определенно не стесняется в оценках, но, кажется, она пристрастна к зятю такой ненавистной ей мадам Углицкой.
67. Артур, который мне очень нравится – уже не первый раз Софи позволяет себе высказывать симпатию к Артуру Кноррингу. Его общество ей приятно, так что она «очень веселилась», несмотря на нездоровье.
68. Ожидание отца: Софи ждет приезда папы, которому она отправила письмо с просьбой забрать ее домой 16 января. Она понимает, что возвращение в Эстляндию означает новую встречу с влюбленным Курзелем, но желание оказаться дома перевешивает петербургские страхи.
69. Проповедь вместо церкви: Софи вновь демонстрирует свою теологическую избирательность. Она отказывается идти в церковь, прикрываясь страхом простуды, но честно пишет в дневнике настоящую причину: ей скучно слушать пастора Морица («Moritz mich nicht anspricht» — не обращается ко мне / не трогает меня). Вместо этого она предпочитает читать дома глубокие тексты любимого пиетистского проповедника Людвига Гофакера.
70. Свадьба кухарки: Это потрясающий взгляд на социальную иерархию и быт XIX века! Кухарка Катрин выходит замуж. Аристократическая семья не только наблюдает, как она наряжается, но после своего обеда дамы спускаются на первый или цокольный этаж (где жила прислуга), чтобы «почтить свадьбу своим присутствием». Софи и даже сама бабушка становятся в круг и танцуют с прислугой бальный танец — франсез!
71. Отсутствие горничных: Праздник кухарки затягивается до глубокой ночи. Когда тетя Луиза возвращается с дипломатического приема в 00:30, горничных нет на месте (они всё еще гуляют внизу). Поэтому уже переодетая ко сну племянница Софи вынуждена спуститься и помочь тетушке раздеться — снять тяжелое бальное платье и корсет.
72. Шалость Карла: Классическая молодежная проказа! Пока девушки отвлеклись, кузен Карл пробирается в комнату Софи, забирает ее утреннее платье (одежду, которую она приготовила на завтра) и уносит к себе в спальню. Утром Софи приходится идти к нему в комнату, чтобы выручать свои вещи. Это показывает, насколько свободными и по-родственному непринужденными были их отношения.
73. Приступ крупа (Croup Anfall): В разгар веселья бабушка приносит страшную весть — у знакомой девочки приступ крупа. В XIX веке дифтерийный или вирусный круп (сопровождающийся удушьем) был одной из самых частых причин детской смертности. Неудивительно, что Софи пишет: «это известие тотчас же меня очень испугало».
74. Плотно позавтракала: Еще одна забавная сценка с маэстро Тамбурини. Итальянская суперзвезда приходит утром давать урок, но Софи заявляет, что не может петь, потому что «stark gefrühstückt hatte» (только что плотно/сильно поела). Петь на полный желудок физически тяжело. Тамбурини, который ранее месяцами пропускал уроки, на этот раз проявляет чудеса покладистости и соглашается прийти еще раз вечером!
75. Трагедия семьи Коллинс: Разрешается тревожный эпизод прошлой страницы. Маленькая Оленька умерла от крупа. Софи пишет о своем потрясении и о визите к убитой горем матери. Примечательна леденящая деталь эпохи романтизма: Софи искренне хотела посмотреть на мертвого ребенка («die Kleine sehr zu sehen wünschte»), так как прощание с покойными на дому было важной частью культуры, но из деликатности не стала просить об этом мать.
76. Блистательный князь Вяземский: На прогулке по набережной к девушкам присоединяется и провожает их до дома сам Пётр Андреевич Вяземский — поэт, литературный критик, близкий друг Пушкина и одна из ключевых фигур культурной жизни Петербурга!
77. Балет «Герта»: Вечером Софи отправляется на долгожданную премьеру балета Филипо Тальони «Герта, или Царица эльфрид» с участием легендарной Марии Тальони. И снова Софи проявляет себя как строгий критик: сюжет балета кажется ей неуклюжим и неловким (ungeschickt). Однако следует помнить, что «Герта» стала последней постановкой Тальони в петербургской труппе. После последнего показа балета 1 марта 1842 года во время аплодисментов занавес поднимался 18 раз!
78. Танец с кастаньетами: Софи завершает свой восторженный отзыв о балете «Гитана». Знаменитый танец с кастаньетами, который исполняла Мария Тальони, действительно вошел в историю мирового балета как шедевр грации, и Софи называет его «неописуемо красивым».
79. Русская опера и великий Осип Петров: Это абсолютный исторический шедевр! В тот вечер перед балетом давали акт из «Любовного напитка» Доницетти, переведенный на русский язык. Софи оценивает первых звезд русской сцены: Мадемуазель Степанова: Мария Степанова — знаменитая русская сопрано, первая исполнительница партий Антониды («Жизнь за царя») и Людмилы («Руслан и Людмила»). Но Софи, привыкшая к итальянскому бельканто, безапелляционно заявляет: «пела отвратительно!»
80. Петров и Лаблаш: А вот легендарного русского баса Осипа Петрова (исполнявшего партию лекаря Дулькамары) Софи хвалит взахлеб! Более того, она сравнивает его игру с самим Луиджи Лаблашем — величайшим итальянским басом Европы, который был эталоном для этой роли! Для Петрова получить от строгой немецкой аристократки (ученицы Тамбурини) оценку «исполнял свою роль так же, как Лаблаш» — это наивысший исторический комплимент!
81. Соседями [по ложе] были Мезенцовы (Mesenzofs). – еще раз следует обратить внимание на стиль жизни Софи в Петербурге. В театре она видит великого князя Михаила, его дочерей, и сидит в одной ложес Верой Николаевной Мезенцовой, урожденной графиней Зубовой, (1800 — 1862), внучкой генералиссимуса А. В. Суворова, и ее дочерьми Натальей, Елизаветой (1823 -1852), Софьей (1825 -1914). Был ли там же ее сын Николай (1827 — 1878), будущий генерал-лейтенант, шеф жандармов и главный начальник III отделения, неизвестно.
82. Приезд Отца (Дядя Якоб): Эмоциональный пик января! Отец Софи (которого домашние называют дядя Якоб) проделал долгий зимний путь из Ревеля (Таллина) в Петербург. Девушка пишет маме письмо, жалуясь на его отсутствие, и в этот самый момент слышит суету в коридоре. Серия глаголов «weinte, lachte, herzte, fragte» (плакала, смеялась, обнимала, расспрашивала) передает глубочайшую привязанность Софи к семье. Миссия по ее спасению от столичной хандры (и навязчивой родни жениха) перешла в финальную стадию — отец приехал забрать ее!
83. Император на санях: В субботу, 31 января, Софи, гуляя с отцом по Литейному проспекту, встречает Николая I. Император едет в открытых зимних санях (in Schlitten) и лично здоровается с прохожими. Это абсолютно достоверная историческая деталь: Николай I славился тем, что часто перемещался по зимнему Петербургу в простых санях, запряженных одной лошадью, без пышной свиты и конвоя, отдавая честь встречавшимся ему офицерам и знакомым аристократам
Национальный архив Эстонии (EAA). Ф. 1334. Оп. 1. Д. 78. EAA.5269.1.106 Tagebuch der Sophie von Knorring. [Дневник Софии фон Кнорринг. Том II] (1841–1842 гг.).
Май 1841
Июнь, август 1841
Сентябрь 1841
Октябрь 1841
Ноябрь 1841
Декабрь 1841
Январь 1842
Февраль 1842
Начало нового года приносит в дневник и серьезные раздумья, и святочные забавы: игру в карты прерывают вбегающие в гостиную ряженые дети. Светская жизнь столицы идет своим чередом, порой удивляя нарушениями этикета: на элегантный званый обед без всякого приглашения заявляется наглый, но весьма занимательный кавалер. Вечера в доме тетушки превращаются в изысканные музыкальные салоны, где Софи под аккомпанемент блестяще исполняет арию из «Севильского цирюльника», а очаровательный молодой граф Толь, будущий кавалергард, отбросив светский пафос, дурачится на ковре с детьми.