Выбор Софи. Часть II.
«Шутить, судить не без греха, Татьяне прочить жениха»
Автор Статьи: Историк Сергей Гаврилов
(Молодые люди в доме Кноррингов)
Быть внучкой Андрея Северина – все равно что быть внучкой, по современным российским меркам, — Алексея Миллера. Ну или – по американским меркам – внучкой какого-нибудь Билла Гейтса. Софи – выгодная партия.
«Молодой граф Толль… поистине очаровательный человек»; «совсем прелестный человек.»
Но – не поет. Софи, кажется, чувствует лёгкое восхищение, но без личной привязанности.
Чаще всех является некий Штенгер, Софи, кажется, не очень к нему расположена. Даже не называет его по имени.
«Я была в своем легком шелковом платье и новом воротничке. Я была очень удивлена, когда… Штенгер внезапно вошел без приглашения. Это невероятная смелость – поступать так в светской обстановке.»
Деликатно заменила «наглость» на «смелость».
Голос Софи теплеет при описании «певучих» кавалеров: сын генерала Дьякова и поет и играет на пианино:
«молодой Дьяков сел за пианино. Он очень красивый молодой человек, блондин с очень выразительными чертами лица. У него исключительно красивый голос, но он пел мало и без подпева до самого конца»
Но самый тёплый образ в череде ее поклонников — Артур Кнорринг, представитель другой ветви эстляндских Кноррингов (внук Отто Кнорринга, генерала, убитого под Дорогобужем в 1812, портрет его в галлерее Зимноего дворца; сын полковника Кнорринга, акционера РАК). София пишет об Артуре с редкой для неё искренностью. Они постоянно рядом — завтраки, музыка, прогулки, вечерние разговоры.
«И Артур, который мне очень нравится и который очень хороший человек.»
Во всех упоминаниях сквозит тёплая симпатия, доверие, спокойная радость. Это единственный молодой человек, о котором она пишет так открыто.
«Обед у нас дома. Он довольно симпатичный молодой человек, с прекрасными голубыми глазами и некрасивым ртом, и он постоянно смеется. После десерта играла музыка — Артур пел»
«И память юного поэта Поглотит медленная Лета»
(про Лермотова)
Нельзя не упомянуть, что дядя Софи генерал Кнорринг был участником суда на Дантесом. Говорят также, что он пытался защищать Лермонтова. Гибель поэта летом 1841 года, незадолго до приезда Софи в Петербург, не могла пройти незамеченной. Софи говорила хорошо по-русски и наверняка была в курсе литературных дел. Но в дневнике нет прямых упоминаний ни о Пушкине, ни о Лермонтове, хотя князь Петр Вяземский, близкий друг семьи Кноррингов, фигурирует в записях Софи:
«…по дороге домой нас часть пути сопровождал князь Вяземский.»
Его фигура связывает Софию с пушкинским кругом не через легенды, а через реальные контакты. Причем – что немаловажно – контакты семейные.
В октябре 1841 года Софи отмечает в дневнике:
«Роберт Бахерахт пишет, что дела почти намного лучше»
Роберт, или Роман Иванович, Бахерахт, двоюродный дядя Софи – российский консул в Гамбурге. В сезоне 1839-40 появлялся в Петербурге в сопровождении супруги Терезы, которая спровоцировала дуэль между Лермонтовым и Барантом. «В результате столкновения Лермонтова с Барантом все три участника этой «истории» должны были покинуть Петербург. Лермонтов отправлялся на Кавказ, Барант — в Париж, Бахерахт — в Гамбург…» (Э. Герштейн) Понятно, что Софи знала, какие «дела» обстоят теперь лучше, чем в 1840-м году.
Для читателя дневника это создаёт важный фон: София — не просто наблюдательница света, но человек, находящийся на пересечении нескольких культурных миров.
Софи пересекалась в петербургском обществе с матерью и дочерью Углинскими: Марией и Александрой. Александра была троюродной сестрой Лермонтова, которой он писал в марте 1841 в связи с предстоящим замужеством стихотворную шутку «Ma chère Alexandrine…» и даже набросал ее портрет со спины:
Почему-то старшая Углинская не вызвала симпатию Софи. Пожалуй, о ней – самые строгие строки в дневнике:
„Мадам Углинская тоже была там со своей дочерью, но мадам мне кажется ужасно вульгарной, я не понимаю, как можно так суетиться… А эта старуха много танцевала.»
«Старухе» — нет и сорока! Не кроется ли здесь что-то семейное? Александра вышла замуж за генерала Альбрехта, тем самым породнилась с Кноррингами через семейство Велио.
«Театр уж полон; ложи блещут; Партер и кресла, всё кипит…»
(Театр как ярмарка тщеславия)
Для аристократии (и буржуазии) театр XIX века был не столько местом эстетического наслаждения, сколько площадкой демонстрации статуса.
- Ложи превращались в парадные витрины фамилий — их убранство и расположение говорили о ранге не меньше, чем титулы.
- Публика следила не только за актёрами, но и за соседями: кто с кем пришёл, кто аплодирует, кто молчит.
- Вечер в театре был светским событием, где искусство служило фоном для обмена взглядами, поклонов и слухов.
В театре сходились все страсти века — любовь к эффекту, позе, наряду, аплодисменту.
- Зал был ареной соперничества не меньше, чем сцена.
- Каждый зритель становился участником спектакля тщеславия, где роль определялась не талантом, а местом в ложах.
- Искусство, таким образом, превращалось в социальный ритуал, где эстетика служила этикету.
На эту ярмарку тщеславия неизбежно попала и Софи, оказавшись в Петербурге.
«Тетя Луиза подошла ко мне и предложила сводить меня во французский театр с Луизой и генеральшей Страндманн…»
Если при первом посещении театра Софи фиксирует не столько само зрелище:
«Было четыре спектакля: «Семья Рокбур», «Человек без имени», «Мой друг Пьеро» и «Тередаль». Мы пришли в середине первого спектакля и ушли до конца четвертого»
сколько публику — что, видимо, неизбежно для девушки, только что прибывшей из провинции в столицу.
«Герцогиня Ольденбургская сидела рядом со мной…, почти рядом с княгиней Кочубей и бароном Будденброком»
Впоследствии она сосредотачивается на художественных и артистических достоинствах спектаклей.
Описание театрального сезона 1841-42 годов в Петербурге в дневнике Софи – это документ, важный для истории театрального, в первую очередь балетного искусства.
Опера «Ундина»
«Тетя Луиза поняла мое желание. Она подарила мне ложу на представление Ундины»
Речь идет об опере Э. Т. А. Гофмана на известный сюжет Фридриха де ля Мотт Фуке, сюжет, который кочевал потом из произведения в произведение.
На сегодняшний день почти забытая (если не считать версии, восстановленной в Вуппертале), когда-то опера была, что называется, хитом. Ее называют главной вдохновительницей немецкой романтической оперы. Надо сказать — не только немецкой, и не только оперы. Ее сюжет вдохновлял и Жуковского, и Чайковского, и Петипа.
Софи фиксирует в дневнике:
«Большой театр был полностью заполнен, ни одного свободного места.»
Ее дневник – источник сведений об исполнителях. В отношении певцов она, сама певица, пристрастна:
«Господин Деринг, обладающий прекрасным басом, пел очень хорошо; он исполнил роль кардинала. Брайтинг, о котором я много слышала и о котором здесь много говорят, мне не понравился. У него теноровый голос, но он так ужасно кричит, что уши звенят. Он очень высокий и полный, поэтому у него много сил, чтобы кричать. Голоса дам показались мне слабыми: м-ль Нойройтер и мадам Матис, которая тоже ужасно кричит. Но в целом мне очень понравилось. Мадам Матис играет Сару, а Нойройтер — племянницу императора.»
О балетных номерах она более высокого мнения
«М-ль Шельфохт также танцевала очень красивую 16-летнюю девушку, с пленительной дружелюбностью и прекрасной грацией.»
И подводит итог впечатлениям:
«Ундина — очень впечатляющая опера… Музыка очень красивая, Ундина великолепна, но в целом очень шумно.»
Вероятно, ее впечатление отразилось не только в дневнике, потому что впоследствии ее водили только на балеты. О них – отдельный рассказ.
«Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна…»
(Про балеты: Герта, Гитана и Сильфида)
1841/42 – время триумфа династии Тальони в России. Отец, Филиппо Тальони, признан пионером в балетном стиле, навсегда изменившим саму природу этого искусства. Как балетмейстер, поставил несколько балетов, из которых до наших дней дожил один – великолепная «Сильфида». Триумфальная премьера «Сильфиды» в 1832 году сделала его — самым известным хореографом, а его дочь Марию — самой известной прима-балериной романтического балета. Дневник Софи содержит ценные сведения об их творчестве в Петербурге.
Балет «Герта»
Герта, или Царица эльфрид — большой балет в 3-х действиях, который Филиппо Тальони поставил специально для бенефиса своей дочери Марии в Большом театре Петербурга. «Герта» стала последней постановкой Тальони в петербургской труппе. После последнего показа балета 1 марта 1842 года во время аплодисментов занавес поднимался 18 раз. Ныне балет утрачен. Тем более ценны впечатления реального зрителя:
«собрались в театр на балет «Герта». Тетя Луиза и все мы пошли. Театр был переполнен восторженными зрителями.»
Ярмарка тщеславия – куда же без нее!
«Из царской семьи присутствовали только Михаил Павлович и две его старшие дочери от графини Апраксиной.» (какие-то неточные сведения, возможно, Софи неправильно истолковала сплетни театралов)
О балете:
«Декорации очень красивые, а сама мадам Тальони очаровательна. Она снова станцевала танец с кастаньетами, невероятно красивый, и ее выражения лица всегда меня завораживают. В этом балете Тальони танцует фею, которая говорит: «Истина есть истина».
О самой балерине:
«Имя, которое когда-то приносило ей честь, теперь делает ее кем-то другим, что ее раздражает; она как будто оправдывается.»
Немножко дегтя в бочку меда, конечно, о певцах:
«Перед балетом был показан акт из оперы «Любовный напиток» в русском исполнении. Музыка была прекрасна, но мне не понравилось. Мадемуазель Соловьев пела ужасно, Петрофф пел отлично, хотя у него и так очень хороший голос. Тоска, итальянец, великолепен; он хорошо пел по-русски.»
Балет Гитана
Ф. Тальони поставил балет «Гитана, или испанская цыганка» в Большом театре Петербурга в 1838. Сюжет балета незамысловат. Цыгане похищают девочку из знатной семьи, затем ее ждут всякие перипетии цыганской жизни, включая любовь к сыну бургомистра, который не может на ней жениться. В финале выясняется, кто она, история кончается хэппи-эндом. Короче, вариант Пахиты, только действие перенесено в XVIII век. Кажется, Софи была не очень настроена на просмотр.
«Вечером мы должны были пойти на балет, чтобы посмотреть «Гитану». Поскольку ложа была зарезервирована для меня, мне пришлось пойти, хотя и неохотно, потому что я чувствовала себя почти плохо, у меня была простуда, и к тому же ужасный насморк.»
Иногда дневник пишется сбивчиво, не очень понятно, что же заставило ее изменить решение и наполниться зрительским энтузиазмом – искусство Тальони или приглашение Великого князя.
«Мы готовились к театру, как обычно… В два с половиной часа нам неожиданно пришло приглашение к Великому князю, чему я очень обрадовалась, потому что дяде Понтусу, казалось, был весьма неловко из-за того, что его семью не пригласили. Началась большая суматоха, были подготовлены туалеты, написано письмо бабушке, которая любезно отправила нас туда на трёх каретах. Элен поехала с бабушкой, тётя Минна — с тётей Йетте.»
Великий князь в театре не упоминается никак, но балет уже кажется восхитительным:
«Большой театр был полностью полон, и едва мы приехали, как начался балет. Должна сказать, что я никогда не видела такого восхитительного балета. Тальони — такая очаровательная грация, самый восхитительный ребёнок, которого я когда-либо встречала в этом жанре. Вторая сцена изображает ярмарку, где Тальони находится с цыганкой.»
4. Балет «Сильфида» — самый яркий рассказ Софи
Это — центральный театральный эпизод дневника. София описывает «Сильфиду» с восторгом, вниманием к деталям и почти поэтическим чувством.
О переполненном театре
«Все ложи были так переполнены, что нам пришлось сидеть в зале. Нам предоставили балкон, что очень неприятно, поскольку господа стояли прямо перед нами.»
О самом балете
«В балете немного костюмов, но он абсолютно восхитителен.»
О Тальони — её главная оценка
«Тальони — безупречная Сильфида; невозможно представить ничего более грациозного и беззаботного, чем она в этом произведении.»
О том, почему все влюблены в Тальони
«Я прекрасно понимаю, почему Трубецкой так влюблён в неё, что хочет на ней жениться; она каждый раз меня совершенно очаровывает.»
О декорациях
«Декорации первого акта изображают интерьер комнаты, а Тальони, в роли Сильфиды, появляется и исчезает.» «Декорации второго акта великолепны; они изображают сад, а вдали виднеется вода. Восход солнца — поистине восхитительное зрелище.»
Это — один из самых эмоциональных и подробных фрагментов всего дневника. Поразительно, что балет сохранился в деталях до сегодняшнего дня.
«И с пеньем в церковь повели…»
(6-е декабря – тезоименитство императора)
В дневнике много впечатлений придворной и великосветской жизни. Но в описаниях выделяются мероприятия, связанные с тезоименитством императора. Сначала была церковная служба, куда приближенные стремились попасть, чтобы подтвердить свой «избранный» статус.
«Я встала раньше, чтобы закончить свой туалет до того, как тете Луизе понадобится горничная. Надо был ехать во дворец с тетей Минной, которая забрала нас на своей карете в 11 часов. Зал был совершенно пуст, но вскоре он заполнился дамами, которыми все восхищались. Военные и высокопоставленные чиновники протискивались, чтобы занять свои места. Музыка в соседней комнате была приглушена, и две пары перекликались друг с другом. Постоянно кто-то приходил и уходил, пока наконец не воцарилась тишина, и крики глашатая прекратились. Затем вниз спустились император и супруга наследника, за ними следовали Мария и Александрина…, затем герцоги Ольденбургские. Далее шли великие князья и великие княгини и фрейлины; все вошли в церковь.
Нам тоже посчастливилось присутствовать на всей службе. Мы не могли видеть дам из высочайшей семьи, но у нас был очень хороший вид на императора и великих князей. Оттуда мы вернулись на галерею, чтобы посмотреть на возвращение всей процессии. Дамы, оставшиеся в зале, все встали и низко поклонились, возвращаясь в том же порядке. Это зрелище доставило мне огромное удовольствие, ибо невозможно представить себе это великолепие и роскошь, не увидев их своими глазами.»
«Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал…»
(придворный бал)
В дневнике Софи есть яркое упоминание о красочном бале, который стал одним из центральных событий зимнего сезона 1841/42 года. Это был не просто светский вечер — это был бал, на котором присутствовала царская семья, что автоматически делало его событием высшего ранга.
София описывает атмосферу так, как её могла видеть молодая девушка, оказавшаяся в самом сердце столичного блеска:
- сверкающие люстры,
- шелест платьев,
- блеск эполет и орденов,
- музыка, которая «заполняла весь воздух»,
- и ощущение, что весь Петербург собрался в одном зале.
Царская семья:
«когда все взгляды обращены в одну сторону»
Царская семья: «когда все взгляды обращены в одну сторону»
София отмечает, что появление членов царской семьи изменило атмосферу мгновенно. В такие моменты:
- музыка замирала,
- разговоры стихали,
- танцующие останавливались,
- и весь зал поворачивался в одну сторону.
Для Софи это был момент, когда светская жизнь и государственная власть соединялись в одном пространстве. Она наблюдала не просто бал — она наблюдала ритуал империи, где каждый жест имел значение.
Этот бал — один из тех эпизодов, где София показывает себя не участницей, а наблюдательницей. Она описывает:
- не свои танцы,
- не свои знакомства,
- а людей,
- их манеры,
- их роли,
- их взаимодействия.
Это подчёркивает её характер: она не растворяется в свете, а смотрит на него со стороны, как человек, которому важнее понять, чем участвовать.
Светская жизнь для неё — не цель, а фон, на котором разворачивается её личная история.
«Но я другому отдана; Я буду век ему верна».
(выбор Софи)
Дневник Софи Кнорринг — это женская версия «Онегина», только без вымысла. Это документ эпохи, где каждая строка — живая, искренняя, настоящая.
Он показывает, как выглядела жизнь молодой дворянки 1840-х: свет, молитвы, любовь, сомнения, болезни, балы, уроки пения, семейные связи, смерть, надежда.
И главное — сердце, которое ищет свой путь.
Софи религиозна. Но она не склонна к громким декларациям. Её религиозность — тихая, интимная, почти стеснительная.
Она признаётся:
«О, когда сердце так переполнено, так сильно ты жаждешь Господа. Так хочется знать, что произойдёт, какова воля Господа!»
И ещё:
«О, я лишь вздыхала, выражая свои чувства и мысли, которые я посылала Господу то тут, то там.»
Это не формальная молитва — это разговор, который она ведёт в себе постоянно.
Софи часто упоминает в дневнике утренние молитвы:
«Я молилась утром… к моему верному Иисусу, о утешении и помощи…»
Это обращение — простое, почти детское. Она не ищет высоких слов — она ищет утешения.
София внимательно слушает проповеди и читает их дома:
«Утренняя молитва была поучительной…» «Мы читали проповедь… она была очень красивая.»
Для неё проповедь — это не обязанность, а пища для души, возможность остановиться и подумать.
В моменты утраты и тревоги София обращается к Богу с просьбой не о чуде, а о принятии:
«Господи, сохрани моих дорогих родителей, моих любимых сестёр… смилуйся над всеми бедными и будь милостью каждому.»
Это молитва, в которой нет эгоизма — только забота о других.
В конце 1841 года, в новогоднюю ночь, она пишет:
«В 10:30, после того как мы все попрощались друг с другом в уходящем году, все гости разошлись. Затем мы пошли в гостиную с юными барышнями и тётей Луизой, которая прочитала нам… молитву «Отче наш». Мы все были очень тронуты. Я почувствовала сильную тоску по своей семье. Ах, ещё один год, целый год, прошёл, со всеми его событиями и влияниями, как внешними, так и внутренними. Но благодать Господня была велика, очень велика; Он сохранил моих родителей, моих сестер, всех наших любимых. Он не причинил нам никаких великих страданий; Он так любяще направлял нас, защищал нас и оберегал от всякого зла и нечестия. О, что же я сделала Ему взамен? О, мое сердце все то же самое, переменчивое и порочное, равнодушное и холодное, даже не преданное Ему, моему верному и дорогому Спасителю. Я даже не принимала Святого Причастия. Грехи накапливаются с каждым днем, и, мечтая, я живу одним днем за другим… Пусть Господь дарует мне благодать и в этом году.».
За год дневника София меняется. Она становится увереннее, внимательнее к себе, спокойнее. Она учится принимать решения, нести ответственность, говорить «нет», когда нужно.
Она взрослеет — тихо, без драм, но глубоко. И после всех искушений столичной жизни, она записывает в дневнике:
«В августе я отдала ему свою руку…»
Но теперь она не отступит от своего решения. Выбор сделан.
Вместо эпилога.
(дальнейшая судьба Софи)
В сентябре 1842 года в Ревеле она вышла замуж за майора Курселя. У супругов родилась в 1843 году дочь, которую тоже назвали Софья. Было еще 3 сына. Софи вела жизнь добропорядочной провинциальной хозяйки в имении мужа Синалепп (на территории современного города Хаапсалу в Эстонии):
Она меж делом и досугом
Открыла тайну, как супругом
Самодержавно управлять,
И все тогда пошло на стать.
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь —
Все это мужа не спросясь.
Она скончалась в 1904 году. Своеобразным памятником ей оставалась православная церковь Синалеппа, ныне в руинах:
Источники:
- [1] Cavatine de Mercadante «Soave Imagine» — сложнейшая для иполнения партия, см. напр. Mirela Paraleu -Soave immagine RECITAL MUZEUL DE ARTA
- Национальный архив Эстонии (EAA). Ф. 5269. Оп. 1. Д. 106. Tagebuch der Sophie von Knorring. Band II [Дневник Софии фон Кнорринг. Том II] (1841–1842 гг.).
- Герштейн Э. Дуэль Лермонтова с Барантом // М. Ю. Лермонтов / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — М.: Изд-во АН СССР, 1948. — Кн. II. — С. 389—432. — (Лит. наследство; Т. 45/46). https://feb-web.ru/feb/litnas/texts/l45/l45-389-.htm
*В статье используются изображения созданные нейросетью, кроме карандашного наброска и фотографии руин церкви.
