Выбор Софи
«Уездной барышни альбом…»
Энциклопедия русской жизни в немецком исполнении. Дневник Софи Кнорринг
Автор Статьи: Историк Сергей Гаврилов
(о дневнике)
Софи Кнорринг, племянница сестер Велио, родилась в Петербурге в октябре 1820 года, скончалась в Ревеле в 1904 году. По отцу она принадлежала к старинному эстляндскому роду. По матери, урожденной Северин, она была внучкой Генриха Северина, крупнейшего петербургского бизнесмена александровской, затем и николаевской эпохи, бессменного директора Российско-Американской компании. Ее статус был уникальным. В доме деда она знакомилась со столичным купечеством, тузами российского бизнеса: Крамерами, Бахерахтами, Амбургерами и др. В доме дяди ее собеседниками были генералы, графы и князья – цвет столичной аристократии. Факт ее родства с Владимиром Кноррингом, командиром гвардейского кавалерийского корпуса, открыл ей доступ в высший свет Петербурга. Она танцевала на балах с наследником престола, общалась с великими княгинями («Было бы радостью увидеть великую княгиню Ольгу; она поистине мой идеал красоты»). Дневник Софи Кнорринг — это не просто записи молодой дворянки, уездной барышни. Это портрет петербургского света, увиденный глазами девушки, которая одновременно живёт в мире строгих правил, семейных связей и тихих личных переживаний.
«Уж не пародия ли он?»
(о параллелях с Пушкиным)
Читатель будет постоянно ловить себя на мысли – где-то я уже это встречал. Некоторые даже усомнятся – а не художественный ли вымысел? Не мистификация ли – в стиле Записок Оммер де Гелль? Нет, не мистификация. Это – реальный документ, находится в Историческом архиве Эстонии (EAA.5269.1.106). Дневник написан по-немецки с вкраплениями русских и французских слов. Для удобства читателя, обзор дается на русском языке. И да, дневник Софи Кнорринг удивительно рифмуется с «Евгением Онегиным». Не потому, что она копирует роман, а потому, что Пушкин писал о реальных людях, о реальной среде — и Софи Кнорринг принадлежит к этому миру. Публикуемый обзор ее дневника относится к 1841 – началу 1842 года, когда она провела в Петербурге зимний сезон.
Её сомнения — Татьянины. Её светские будни — Ларинские. Её молитвы — из той же эпохи, что и пушкинские строки.
«Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива…»
(о характере Софи)
Повествование начинается весной 1841 года в Пашлепе — родовом имении в Эстляндской губернии. В первых строках — спокойствие, рукоделие, молитвы, семейные заботы. Но уже здесь слышится то, что Пушкин назвал бы «тоской волнуемой души».
«Мне часто приходилось откладывать ручку, чтобы дать волю мыслям… О, когда сердце так переполнено…»
София — не светская львица. Она наблюдательна, чувствительна, склонна к размышлениям. Она пишет о погоде, о шитье, о прогулках, о визитах — но между строк читается внутренняя работа души, постоянное обращение к Богу, попытка понять собственные чувства.
Она не спешит, не бросается в страсти, но всё переживает глубоко.
«И всё грустит она Да бродит по лесам одна»
(о природе, прогулках и тихой радости и печали)
Дневник полон описаний природы — почти пасторальных:
«После ужасного дождя всё так красиво позеленело… липы перед ступеньками уже с маленькими листочками…»
Эти строки — словно отголосок пушкинских строф о весне в поместье Лариных.
Природа для Софи — утешение, пространство для молитвы и размышлений. Она пишет о садах, прогулках, о том, как «сердце освежилось» после проповеди.
В дневнике много печальных строк. Смерть сестры — рана, которая проходит через весь текст:
«Скорбь вновь охватила наши сердца, и слёзы пролились на могиле любимой сестры…»
София часто болеет, часто пишет о слабости, о бессонных ночах, о молитвах. Но в этих страницах — не уныние, а стойкость, почти христианская.
«Буянов сватался: отказ.»
(о сомнениях перед замужеством)
В дневнике есть сюжет, который почти буквально перекликается с 7-й главой «Онегина». Софи делают предложение — неожиданное, нежданное, и она отказывает:
«У меня не было выбора, кроме как отказаться… мои чувства были слишком слабы…»
Жених – Отто фон Курзель, сосед-помещик. Отставной майор.
София мучительно размышляет, правильно ли поступила. Она вздыхает, молится, ищет знаков. Это — чистая Татьяна Ларина, только в реальной жизни.
«Простите, мирные места! Прости, приют уединенный!»
Чтобы отвлечь девушку, родители решили отправить ее в столицу.Путь из Пашлепа в Петербург, который София описывает в дневнике, был не просто дорогой — это был переход из одного мира в другой. Она покидала родительский дом, привычный уклад, тихие осенние дни — и ехала навстречу столичной зиме, новым знакомствам, новым обязанностям и, возможно, новой судьбе.
Если «слез ручей и полился из очей», дневник это не отразил:
«Перед отъездом мы бодрствовали всю ночь напролёт, не спали, я погрузилась в мечты. Папа сказал, что будет скучать.»
«И наша дева насладилась дорожной скукою вполне»
Путешественницы выехали 20-го сентября. Дорога между имением рядом с Гапсалем и Петербургом (около 450 км) заняла 3 дня. Первая остановка была в местечке Вайвара, не доезжая до Нарвы:
«На подъезде к Вайвара мы ехали через лес. Вокруг было тихо и темно. Листва шелестела на деревьях. В Вайвара мы остановились. Мы пообедали, и там было очень чисто.»
21-го сентября миновали Нарву, где хотели навестить семейство Осипа Велио. Он приходился двоюродным братом матери Софи. Осип Велио служил тогда комендантом Нарвы, и построил в городе настоящий дворец, сохранившийся до наших дней. Впрочем, Осип Осипович не был любезным и гостеприимным хозяином. По воспоминаниям маркизы Траверсе, его жене «часто приходилось краснеть, когда её ворчливый, неприветливый и однорукий муж в известный час выпроваживал из дома гостей, хотя бы они были приглашены.»[2] Софи учтиво не говорит о хозяевах, но находит все же, что похвалить в доме дяди.
«Мы хотели поехать в Нарву, к Велио, на следующее утро. По прибытии нам сказали, что они уехали в свое поместье Хамуты (правильно – Гомонтово) недалеко от Чирковиц. Нас там тепло встретили, и мы выпили там чай. Комнаты, хотя и очень простые, были обставлены со вкусом.»
«Теперь у нас дороги плохи… На станциях клопы да блохи заснуть минуты не дают»
Ночевать пришлось на почтовой станции в Кипени. В начале по указу Александра I были построены пять почтовых станций на ревельском тракте, которые располагались через каждые 40 вёрст. Некоторые сохранились до сих пор. Станции строились в 1806—1807 годах по типовому проекту архитектора Луиджи Руска. Главное здание использовалось для приёма проезжающих и ямщиков. В одном флигеле размещалась большая комната и небольшая комнатка для регистрации проезжающих. Во втором — конюшни и кузница. Оба флигеля соединялись с главным зданием каменными воротами, создавая замкнутый двор почтовой станции, где располагались каретные сараи для экипажей и баня (!). Некогда жемчужина архитектуры александровского классицизма, ныне почтовая станция Кипени пребывает в развалинах[3]. Дневник Софи проливает свет, как чувствовал себя на станции путешественник XIX века.
«Там была генеральша Рихтер, нам досталась очень маленькая комната, какой-то человек спал прямо в коридоре… У меня разболелась голова, но мы легли спать только поздно вечером. Я помолилась, но сон был очень некомфортным. В 5 утра мы встали. Я была рада, что наконец-то смогла покинуть свою неудобную постель. Вместе с туманом, который поднимался довольно медленно, мы наконец покинули эту местность…»
«Мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри…»
К вечеру 22-го сентября карета приближалась к столице, почему-то не через Красное Село, но через Стрельну. По мере приближения к Петербургу впечатления становятся ярче. София отмечает:
- полк, идущий в Петергоф,
- «множество красивых загородных домов»,
- и особенно — восторг при въезде в столицу.
«Это было прекрасное зрелище; казалось, будто мы во сне, когда проплывали через ворота, снова оказавшись в этом большом городе.»
Это — один из самых поэтических фрагментов дневника. Петербург возникает как видение, как огромная сцена, куда героиня входит после долгого пути. Петербург и дальше присутствует в дневнике: дом на набережной с окнами на Неву и Васильевский остров, Зимний дворец и Петропавловская крепость, куда дядя устроил экскурсию, прогулки по Невскому и вдоль Фонтанки, шляпный салон на Миллионной улице.
«И вот: по родственным обедам Развозят <Софью> каждый день…»
Пушкинская строка удивительно точно ложится на первые дни Софи в Петербурге. Едва приехав, она оказывается в водовороте родственных визитов, обедов, чаепитий и бесконечных встреч — почти буквально то, что переживает Татьяна Ларина в Москве.
В дневнике Софи это отражено предельно ясно:
«Утром рано была Эмилия Бахерахт у нас, чтобы пригласить нас на воскресный обед, затем я занималась очень усердно, генерал фон Овандер был у нас и передал много приветов Мама, после завтрака я поехала с Бабушкой на часок к Тёте Луизе…» и т. д.
Это — классическая «ярмарка родственных представлений»: каждый день — новый дом, новые лица, новые разговоры.
София перечисляет имена родственников так, как будто ведёт светский реестр:
- Северины
- Бахерахты
- Овандеры
- Ребиндеры
- тётя Йетте,
- тётя Луиза,
- тётя Минна
Особенно памятным оказался рождественский вечер у бабушки и дедушки:
«Казалось, мои дорогие бабушка и дедушка были очень довольны. На обеде было довольно много людей. Тетя Йетте Овандер, месье Овандер с дочерью, мадам Бахерахт с Георгом, мадам Амбургер, Анетт и Иван Андреевич, и еще несколько гостей. Мне было очень весело, дамы готовили десерт, позже пришла тетя Луиза с девушками, играла музыка, Эмили Бахерахт. играла очень мило…»
Постепенно Софи посетила всех родственников. Дошла очередь и до Селестины Каульбарс, двоюродной тетки:
«Селестина Каульбарс прислала приглашение… и я тоже была в числе приглашённых на объявленную poussée»
Для Софи эти визиты — не просто семейная рутина. Это — порог в новую жизнь, где её оценивают, рассматривают, обсуждают.
Каждый обед — это:
- проверка манер,
- демонстрация воспитания,
- возможность «показать себя»,
- и одновременно — испытание для молодой девушки, привыкшей к тишине Пашлепа.
Но София, как и Татьяна, остаётся собой: она наблюдает, фиксирует, но не растворяется в светской суете.
«Когда простой продукт имеет…»
(Российско-Американская компания)
Зимний сезон 1841/42 года София начала в Петербурге в доме своего дедушки, Андрея Северина — человека примечательной судьбы. Северин был многолетним директором Российско Американской компании, человеком строгим, деловым, привыкшим к дисциплине и ответственности. Его дом был не просто семейным пространством, а местом, где постоянно обсуждались дела, новости, решения, касавшиеся огромной территории — от Ново Архангельска до Калифорнии. Постоянным гостем, например, был Бенедикт Крамер – еще один представитель петербургского купечества.
Российско Американская компания (РАК) была важным инструментом экономической политики России в XIX веке.
- Она служила государственной монополией на торговлю и освоение Аляски, обеспечивая приток пушнины — одного из самых прибыльных экспортных товаров империи.
- Компания поддерживала морскую торговлю на Тихом океане, связывая Россию с Китаем, Калифорнией и островами, что расширяло внешнеторговые маршруты.
- Через РАК государство развивало промышленную инфраструктуру на Дальнем Востоке, включая кораблестроение и снабженческие базы.
Для Софи это означало одно: она оказалась в доме, где деловая жизнь и светская жизнь переплетались, где разговоры о балах соседствовали с обсуждением промыслов, фортов и торговых маршрутов. Впрочем, она не особо вникала в деловую жизнь. Дневник лишь несколько раз упоминает РАК вскользь:
«дядя Понтус пошел на собрание Американской компании…»
Реформа устава Российско Американской компании 1842 года стала поворотным моментом в её истории, превратив компанию из относительно автономного торгового предприятия в инструмент государственной политики на Тихом океане.
Реформа также изменила правила распределения прибыли: государство закрепило за собой более значительную долю доходов, а акционеры получили гарантии стабильных, но меньших дивидендов. В торговой политике компания была обязана действовать в соответствии с внешнеполитическими интересами империи, а не только коммерческой выгодой. Таким образом, устав 1842 года превратил РАК в полугосударственный колониальный аппарат, призванный укреплять российское присутствие в Северной Америке и на Тихоокеанских маршрутах.
«В мертвящем упоенье света»
(круг общения Софи в Петербурге)
Когда мать Софи вернулась в Пашлеп, девушка перешла жить к дяде и тёте — в дом Владимира Кнорринга, командира гвардейского резервного кавалерийского корпуса. Кнорринг был фигурой заметной: военный, человек столичного круга, и одновременно — один из ведущих акционеров Российско‑Американской
Жизнь в доме Кноррингов давала Софи доступ к очень разным кругам:
- Военные — офицеры гвардии, сослуживцы дяди, люди блестящие, шумные, уверенные.
- Акционеры и деловые партнёры — серьёзные мужчины, обсуждавшие дела компании, её будущее, устав, финансы.
- Семейные знакомые — дамы, которые приходили «на чай» и приносили новости о светских событиях.
- Молодые барышни — её ровесницы (в первую очередь ее кузина Луиза, дочь Владимира Кнорринга), с которыми она ходила в театр и на визиты.
- Петербургские матроны — женщины, следившие за тем, «как София держится», и дававшие советы, иногда назидательные, иногда доброжелательные.
Но при всём этом София остаётся наблюдательницей. Она фиксирует детали, но не растворяется в среде. Её дневник — это взгляд человека, который видит больше, чем говорит, и чувствует глубже, чем показывает.
„А глаз меж тем с нее не сводит Какой-то важный генерал.“
(Генералы вокруг Софи. Очерк в стиле Омер де Гелль)
В дом Кноррингов в Кавалергардах почти ежедневно являлись генералы. Трудно с уверенностью сказать, они приходили по делам, по светской традиции или полюбоваться на Софи. Во всяком случае, она часто упоминает их визиты в дневнике, не выходя за пределы почтительности. Но жены генералов предпочитали не отпускать их одних в дом Кноррингов.
Генерал Штрандман (Карл Густавович Штрандман — генерал от кавалерии
Он входил в гостиную с видом человека, который уже давно примирился с тем, что мир несовершенен, но всё же намерен держать его в порядке. София записала однажды:
«В обед здесь были генерал Штрандман и его жена, красивая женщина…»
И действительно, он являлся так часто, что казалось — часы в доме сверяются по его визитам. Он говорил мало, но каждое слово звучало как распоряжение, даже если речь шла о погоде.
Генерал Притвиц (барон Карл Карлович Притвиц — генерал от кавалерии, генерал-адъютант
Если Штрандман был воплощением дисциплины, то Притвиц — её противоположностью. Он говорил много, охотно и с тем удовольствием, которое испытывает человек, уверенный, что его слушают.
«Генерал Притвиц пришёл на чай; он много говорил.»
София, конечно, была слишком воспитана, чтобы признаться, что иногда его речи напоминали ей бесконечные марши по плацу — ровные, громкие и без конца.
Генерал Грюнвальд (Родион Егорович Гринвальд — генерал от кавалерии)
Среди всех генералов именно он обладал тем редким качеством, которое французы называют bonhomie — добродушием, не лишённым достоинства.
«Генерал Грюнвальд был с нами за чаем; он был очень огорчён…» «Генерал Грюнвальд… очень любезный по‑своему.»
Он умел слушать музыку так, будто каждая нота была ему знакома с детства, и София, играя для него, чувствовала себя почти артисткой.
По матери Курзель был он почти родственником жениху. Возможно, его любовь к музыке сыграла свою роль в окончательном выборе Софи.
Генерал Клупфельд (Владислав Филиппович Клюпфель — генерал от кавалерии, генерал-адъютант)
Он появлялся поздно и уходил поздно, словно время для него было не более чем рекомендацией.
«Генерал Клупфельд… пришёл и задержался довольно поздно.»
София относилась к нему ровно, но его жена, как она заметила, была «очень приятной». Показательно, что София не романтизирует эти встречи. Она описывает их спокойно, без восторга, без намёков на увлечения — как наблюдательница, а не участница светской игры.
«Прелестницы большого света…»
(Софи и дамы большого света)
Если в отношении мужчин она сдержанно корректна, то женщин не оценить она все-таки не может. В первую очередь, их наряды (да и какая же женщина удержится!)
Софи упоминает в дневнике не менее 15 дам высшего света, включая императрицу, великих княгинь, графинь и известных великосветских львиц. Эти эпизоды показывают её включённость в придворную среду, хотя сама она описывает блеск и манеры с лёгким дистанцированным восхищением.
Императрица Александра Фёдоровна — белое платье, украшенное множеством цветов марабу; по бокам — красные розы с камнями между ними; талия и чашечки цветов инкрустированы бриллиантами; на голове — диадема из бриллиантов высшего порядка, с двумя марабу; на шее — ожерелье из бриллиантов невероятного размера.
Наследница престола — белое платье с белыми розами, в которых сверкают бриллианты; диадема и талия также украшены бриллиантами; розы вплетены в волосы.
Мария Николаевна — белое платье, отделанное белой лентой; диадема из бриллиантов; талия и передняя часть платья инкрустированы камнями; на шее — ожерелье с большим синим камнем; перчатки украшены синими вставками.
Ольга Николаевна — розовые розы на платье и руке, бриллиантовая диадема и колье; розы на платье также украшены бриллиантами.
В великосветских дамах она не может не оценить блеск, манеры, родовитость,
«Мне было очень приятно видеть дам из высшего общества, таких как мадам Сухазонет, Мери Галицын, м-ль Мятлева, мадам Крюденер, которая поистине очень красива, и мадам Захаржевская»
Строки Пушкина — «Но в них не видно перемены; всё в них на старый образец…» — как будто специально написаны о тех визитах, которые наполняют её дни.
Графиня Орлова‑Денисова: тень большого света
«В тот день было много посетителей, в том числе графиня Орлова Денисова»
Графиня Орлова‑Денисова — фигура почти легендарная, «львица» высшего света, женщина, чьё имя звучит в салонах Петербурга как знак принадлежности к самому верхнему кругу. Для Софи её появление — не просто визит, а касание мира, куда она сама не стремится, но который наблюдает с любопытством.
Мадам Дьякова: красота, не подвластная времени
«Когда я вошла в кабинет после урока, мадам Дьякофф была у тети Луизы. Она очень милая женщина; хотя ей 40 лет, выглядит она на 25.»
В этой записи — восхищение и удивление. Софи видит в ней не только светскую приятность, но и редкую женскую гармонию, которая не зависит от возраста. Такие женщины — украшение салонов, и София это чувствует.
Жена генерала Рихтера и её дети: свет без жеманства
«Чуть позже приехала жена генерала Рихтера со всей семьей, состоящей из двух сыновей и дочери Натали. Хотя она и не красавица, у нее очень приятное лицо и манеры… а после чая занимались музыкой. Натали играла довольно неплохо, Карл всегда смело скакал галопом.»
Это — один из самых тёплых эпизодов. София видит в жене генерала простоту и доброту, которые ей ближе, чем холодная чопорность придворных дам. Музыка, дети, живость — всё это создаёт атмосферу домашнего уюта, столь редкую в Петербурге.
Графиня Толль: несостоявшаяся свекровь?
Наконец, один визит, о котором Софи упоминает вскользь, как бы мимоходом, но который был, видимо, организован ее родственниками.
«За завтраком были графиня Толль с дочерью и ландрат Грюнвальд.»
Графиня Толль, урожденная Штрандман – сестра генерала Штрандмана, кавалерственная дама ордена св. Екатерины. Дочь – видимо, старшая дочь Елизавета, ровесница Софи, фрейлина двора, на тот момент – невеста Эрнста Унгерн-Штернберга, карьерного дипломата (с 1835 года статский советник, министр-резидент в Краковской республике. В 1841 году произведён в действительные статские советники!, с 1847 по 1860 – посланник в Копенгагене!!). Их свадьба состоялась в феврале 1842 в Петербурге.
Видимо, этот визит был призван показать ей перспективы, от которых она отказывается, выходя за провинциального майора. Софи намеренно мало говорит о них, словно ей нечего особо и сказать. Однако можно представить себе, какая буря бушевала в ее душе.
«И пеньем были заняты»
(об уроках пения Софи)
Уроки пения занимали в жизни Софи особое место — они были не просто упражнением голоса, но и маленьким островком личной свободы, где она могла быть собой. В дневнике эти моменты появляются неожиданно, но всегда — с оттенком радости и внутреннего движения.
В Петербурге ей наняли преподавателя-итальянца.
Что это было полноценное обучение вокалу, говорит ее следующая запись:
«В 7:30 пришел Тамброни, и у меня был урок пения. Никогда прежде я не училась столькому за час, как в тот день. Он был в таком хорошем настроении и так обаятелен. Он пробыл с нами больше полутора часов. Я была очень рада провести вечер с ним. Я пела четвертое упражнение Бордони , и поначалу мне, конечно же, удавалось попасть в ритм.»
София пишет о Тамброни с теплом, которое редко позволяет себе в отношении взрослых мужчин.
«После ужина пришёл Тамброни, и я с большой радостью взяла свой урок…»
В доме Кноррингов музыка была неотделима от светской жизни. Пением Софи хозяева «угощали» своих гостей – это была как бы часть культурной программы салона Кноррингов. Софи поёт, когда приходят гости, и репертуар вызывает искреннее восхищение:
«Я также спела «Soave Imagine» …»
Источники:
- [1] Marco Bordogni — Melodious Etudes No. 4 (piano accompaniment) О нем как об учителе: He was the author of a published singing method and composed many sets of vocalises which remained in use for singers for a century afterwards. См. Marco Bordogni — Wikipedia
- [2] Воспоминания Марии Александровны Паткуль, рожденной маркизы де Траверсе, за три четверти XIX столетия. — СПб.: типография А.С. Суворина. 1903. — С. 192.
- [3] Почтовая станция (Кипень) — Википедия
- Национальный архив Эстонии (EAA). Ф. 5269. Оп. 1. Д. 106. Tagebuch der Sophie von Knorring. Band II [Дневник Софии фон Кнорринг. Том II] (1841–1842 гг.).
*В статье используются изображения созданные нейросетью.
For Sophie, this meant one thing: she found herself in a house where business and social life intertwined, where conversations about balls stood alongside discussions of trades, forts, and trade routes. However, she did not delve deeply into business affairs. The diary only mentions the RAC in passing a few times:
“Uncle Pontus went to a meeting of the American Company…”
The 1842 reform of the Russian-American Company’s charter became a turning point in its history, transforming the company from a relatively autonomous trading enterprise into an instrument of state policy in the Pacific.
The reform also changed the rules for profit distribution: the state secured a larger share of the revenues, while shareholders received guarantees of stable, but smaller, dividends. In its trade policy, the company was obliged to act in accordance with the foreign policy interests of the empire, rather than merely for commercial gain. Thus, the 1842 charter turned the RAC into a semi-state colonial apparatus, designed to strengthen the Russian presence in North America and on Pacific routes.
«In the deadening rapture of high society»
(Sophie’s social circle in St. Petersburg)
When Sophie’s mother returned to Paschlep, the young woman moved in with her uncle and aunt — into the home of Vladimir Knorring, commander of the Guards Reserve Cavalry Corps. Knorring was a prominent figure: a military man, a man of the capital’s inner circle, and simultaneously — one of the leading shareholders of the Russian-American Company.
Life in the Knorring household gave Sophie access to very diverse circles:
- The military — guards officers, her uncle’s colleagues, men who were brilliant, noisy, and confident.
- Shareholders and business partners — serious men discussing the company’s affairs, its future, its charter, and finances.
- Family acquaintances — ladies who came «for tea» bringing news of social events.
- Young misses — her peers (primarily her cousin Louisa, Vladimir Knorring’s daughter), with whom she went to the theater and on visits.
- St. Petersburg matrons — women who kept an eye on «how Sophie carries herself» and offered advice, sometimes edifying, sometimes benevolent.
But amidst all this, Sophie remains an observer. She notes the details but does not dissolve into the environment. Her diary is the gaze of a person who sees more than she says, and feels deeper than she shows.
«And meanwhile, taking not his eyes off her, Is some important general.»
(The generals around Sophie. A sketch in the style of Hommaire de Hell)
Generals appeared almost daily at the Knorrings’ house in the Chevalier Guards. It is difficult to say with certainty whether they came on business, following social tradition, or to admire Sophie. In any case, she frequently mentions their visits in her diary, never overstepping the bounds of respectfulness. But the generals’ wives preferred not to let them go alone to the Knorring household.
General Strandmann (Karl Gustavovich Strandmann — General of the Cavalry)
He would enter the drawing room with the air of a man who had long ago reconciled himself to the fact that the world is imperfect, yet still intended to keep it in order. Sophie recorded one day:
«General Strandmann and his wife, a beautiful woman, were here for dinner…»
And indeed, he appeared so often that it seemed the clocks in the house were set by his visits. He spoke little, but every word sounded like an order, even if it was about the weather.
General Prittwitz (Baron Karl Karlovich Prittwitz — General of the Cavalry, Adjutant General)
If Strandmann was the embodiment of discipline, Prittwitz was its opposite. He spoke a lot, willingly, and with the pleasure experienced by a man certain that he is being listened to.
«General Prittwitz came for tea; he talked a lot.»
Sophie, of course, was too well-mannered to admit that his speeches sometimes reminded her of endless marches on the parade ground — steady, loud, and without end.
General Grünewald (Rodion Yegorovich Greenwald — General of the Cavalry)
Among all the generals, it was he who possessed that rare quality which the French call bonhomie — a good-naturedness not devoid of dignity.
«General Grünewald was with us for tea; he was very upset…» «General Grünewald… is very amiable in his own way.»
He knew how to listen to music as if every note had been familiar to him since childhood, and Sophie, playing for him, felt almost like an artist.
Through his mother, Kursell, he was practically a relative of the suitor. Perhaps his love for music played a role in Sophie’s final choice.
General Klupfeld (Vladislav Filippovich Klupfel — General of the Cavalry, Adjutant General)
He appeared late and left late, as if time for him were nothing more than a recommendation.
«General Klupfeld… arrived and stayed quite late.«
Sophie treated him evenly, but his wife, as she noted, was «very pleasant.» Tellingly, Sophie does not romanticize these meetings. She describes them calmly, without rapture, without hints of infatuation — as an observer, not a participant in the social game.
«The charmers of high society…»
(Sophie and the ladies of high society)
If she is reservedly correct toward the men, she still cannot help but evaluate the women. Primarily, their outfits (and what woman could resist!)
In her diary, Sophie mentions no fewer than 15 ladies of high society, including the empress, grand duchesses, countesses, and famous socialite lionesses. These episodes demonstrate her inclusion in the courtly milieu, although she herself describes the brilliance and manners with a mild, distanced admiration.
Empress Alexandra Feodorovna — a white dress adorned with many marabou flowers; on the sides — red roses with stones between them; the waist and flower calyxes are encrusted with diamonds; on her head — a diadem of diamonds of the highest order, with two marabous; around her neck — a necklace of diamonds of incredible size.
The Heiress to the Throne — a white dress with white roses in which diamonds sparkle; the diadem and waist are also decorated with diamonds; roses are woven into her hair.
Maria Nikolaevna — a white dress trimmed with a white ribbon; a diamond diadem; the waist and front of the dress encrusted with stones; on her neck — a necklace with a large blue stone; gloves decorated with blue inserts.
Olga Nikolaevna — pink roses on her dress and arm, a diamond diadem and necklace; the roses on the dress are also adorned with diamonds.
In the grand ladies of society, she cannot help but appreciate the brilliance, manners, and noble birth,
«It was very pleasant for me to see ladies from high society, such as Madame Sukhozanet, Mary Golitsyn, Mlle Myatleva, Madame Krüdener, who is truly very beautiful, and Madame Zakharzhevskaya«
Pushkin’s lines — «But in them no change is seen; everything in them is after the old pattern…» — seem specifically written about the visits that fill her days.
Countess Orlova-Denisova: a shadow of high society
«There were many visitors that day, including Countess Orlova-Denisova»
Countess Orlova-Denisova was an almost legendary figure, a «lioness» of high society, a woman whose name resonated in the salons of St. Petersburg as a sign of belonging to the very highest circle. For Sophie, her appearance is not merely a visit, but a touch of a world she herself does not strive for, yet observes with curiosity.
Madame Dyakova: a beauty untouched by time
«When I entered the study after my lesson, Madame Dyakoff was with Aunt Louisa. She is a very sweet woman; though she is 40 years old, she looks 25.»
In this entry, there is admiration and astonishment. Sophie sees in her not only social pleasantness but also a rare feminine harmony that does not depend on age. Such women are the adornments of salons, and Sophie senses this.
General Richter’s wife and her children: society without affectation
«A little later, General Richter’s wife arrived with her entire family, consisting of two sons and her daughter Natalie. Though she is not a beauty, she has a very pleasant face and manners… and after tea, we engaged in music. Natalie played quite well, Karl always boldly pranced at a gallop.«
This is one of the warmest episodes. Sophie sees in the general’s wife a simplicity and kindness that are closer to her than the cold prudery of courtly ladies. Music, children, liveliness — all this creates an atmosphere of domestic coziness, so rare in St. Petersburg.
Countess Toll: a prospective mother-in-law who wasn’t?
Finally, there is one visit that Sophie mentions in passing, almost casually, but which was apparently orchestrated by her relatives.
«At breakfast were Countess Toll with her daughter and Landrat Grünewald.»
Countess Toll, née Strandmann, was the sister of General Strandmann and a lady of the Order of St. Catherine. The daughter — evidently the eldest daughter Elizabeth, Sophie’s peer and a maid of honor at court, was at that moment the fiancée of Ernst Ungern-Sternberg, a career diplomat (since 1835 a State Councilor and Minister Resident in the Republic of Kraków. In 1841 he was promoted to Active State Councilor!, and from 1847 to 1860 — envoy to Copenhagen!!). Their wedding took place in February 1842 in St. Petersburg.
Evidently, this visit was meant to show her the prospects she was giving up by marrying a provincial major. Sophie deliberately says little about them, as if she had nothing much to say. However, one can imagine what a storm raged in her soul.
«And they were occupied with singing»
(about Sophie’s singing lessons)
Singing lessons occupied a special place in Sophie’s life — they were not merely vocal exercises, but a small island of personal freedom where she could be herself. In the diary, these moments appear unexpectedly, but always — with a tinge of joy and inner stirring.
In St. Petersburg, they hired an Italian tutor for her.
That this was comprehensive vocal training is evidenced by her following entry:
«At 7:30, Tambroni arrived, and I had my singing lesson. Never before had I learned so much in an hour as I did that day. He was in such a good mood and so charming. He stayed with us for more than an hour and a half. I was very glad to spend the evening with him. I sang Bordogni’s fourth exercise, and at first, of course, I managed to keep the rhythm.»
Sophie writes of Tambroni with a warmth she rarely permits herself regarding adult men.
«After dinner Tambroni arrived, and with great joy I took my lesson…»
In the Knorring household, music was inseparable from social life. The hosts «treated» their guests to Sophie’s singing — it was, as it were, part of the cultural program of the Knorring salon. Sophie sings when guests arrive, and her repertoire elicits sincere admiration:
«I also sang ‘Soave Imagine’ …»
Sources:
- [1] Marco Bordogni — Melodious Etudes No. 4 (piano accompaniment) About him as a teacher: He was the author of a published singing method and composed many sets of vocalises which remained in use for singers for a century afterwards. See Marco Bordogni — Wikipedia
- [2] Memoirs of Maria Alexandrovna Patkul, née Marquise de Traversay, for Three Quarters of the 19th Century. — St. Petersburg: A.S. Suvorin Printing House. 1903. — P. 192.
- [3] Post Station (Kipen) — Wikipedia
- National Archives of Estonia (EAA). F. 5269. Op. 1. D. 106. Tagebuch der Sophie von Knorring. Band II [Diary of Sophie von Knorring. Volume II] (1841–1842).
*The article uses images generated by AI.
