Выбор Софи
«Уездной барышни альбом…»
Энциклопедия русской жизни в немецком исполнении. Дневник Софи Кнорринг
Автор Статьи: Историк Сергей Гаврилов
(о дневнике)
Софи Кнорринг, племянница сестер Велио, родилась в Петербурге в октябре 1820 года, скончалась в Ревеле в 1904 году. По отцу она принадлежала к старинному эстляндскому роду. По матери, урожденной Северин, она была внучкой Генриха Северина, крупнейшего петербургского бизнесмена александровской, затем и николаевской эпохи, бессменного директора Российско-Американской компании. Ее статус был уникальным. В доме деда она знакомилась со столичным купечеством, тузами российского бизнеса: Крамерами, Бахерахтами, Амбургерами и др. В доме дяди ее собеседниками были генералы, графы и князья – цвет столичной аристократии. Факт ее родства с Владимиром Кноррингом, командиром гвардейского кавалерийского корпуса, открыл ей доступ в высший свет Петербурга. Она танцевала на балах с наследником престола, общалась с великими княгинями («Было бы радостью увидеть великую княгиню Ольгу; она поистине мой идеал красоты»). Дневник Софи Кнорринг — это не просто записи молодой дворянки, уездной барышни. Это портрет петербургского света, увиденный глазами девушки, которая одновременно живёт в мире строгих правил, семейных связей и тихих личных переживаний.
«Уж не пародия ли он?»
(о параллелях с Пушкиным)
Читатель будет постоянно ловить себя на мысли – где-то я уже это встречал. Некоторые даже усомнятся – а не художественный ли вымысел? Не мистификация ли – в стиле Записок Оммер де Гелль? Нет, не мистификация. Это – реальный документ, находится в Историческом архиве Эстонии (EAA.5269.1.106). Дневник написан по-немецки с вкраплениями русских и французских слов. Для удобства читателя, обзор дается на русском языке. И да, дневник Софи Кнорринг удивительно рифмуется с «Евгением Онегиным».
Не потому, что она копирует роман, а потому, что Пушкин писал о реальных людях, о реальной среде — и Софи Кнорринг принадлежит к этому миру. Публикуемый обзор ее дневника относится к 1841 – началу 1842 года, когда она провела в Петербурге зимний сезон.
Её сомнения — Татьянины. Её светские будни — Ларинские. Её молитвы — из той же эпохи, что и пушкинские строки.
«Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива…»
(о характере Софи)
Повествование начинается весной 1841 года в Пашлепе — родовом имении в Эстляндской губернии. В первых строках — спокойствие, рукоделие, молитвы, семейные заботы. Но уже здесь слышится то, что Пушкин назвал бы «тоской волнуемой души».
«Мне часто приходилось откладывать ручку, чтобы дать волю мыслям… О, когда сердце так переполнено…»
София — не светская львица. Она наблюдательна, чувствительна, склонна к размышлениям. Она пишет о погоде, о шитье, о прогулках, о визитах — но между строк читается внутренняя работа души, постоянное обращение к Богу, попытка понять собственные чувства.
Она не спешит, не бросается в страсти, но всё переживает глубоко.
«И всё грустит она Да бродит по лесам одна»
(о природе, прогулках и тихой радости и печали)
Дневник полон описаний природы — почти пасторальных:
«После ужасного дождя всё так красиво позеленело… липы перед ступеньками уже с маленькими листочками…»
Эти строки — словно отголосок пушкинских строф о весне в поместье Лариных.
Природа для Софи — утешение, пространство для молитвы и размышлений. Она пишет о садах, прогулках, о том, как «сердце освежилось» после проповеди.
В дневнике много печальных строк. Смерть сестры — рана, которая проходит через весь текст:
«Скорбь вновь охватила наши сердца, и слёзы пролились на могиле любимой сестры…»
София часто болеет, часто пишет о слабости, о бессонных ночах, о молитвах. Но в этих страницах — не уныние, а стойкость, почти христианская.
«Буянов сватался: отказ.»
(о сомнениях перед замужеством)
В дневнике есть сюжет, который почти буквально перекликается с 7-й главой «Онегина». Софи делают предложение — неожиданное, нежданное, и она отказывает:
«У меня не было выбора, кроме как отказаться… мои чувства были слишком слабы…»
Жених – Отто фон Курзель, сосед-помещик. Отставной майор.
София мучительно размышляет, правильно ли поступила. Она вздыхает, молится, ищет знаков. Это — чистая Татьяна Ларина, только в реальной жизни.
«Простите, мирные места! Прости, приют уединенный!»
Чтобы отвлечь девушку, родители решили отправить ее в столицу.Путь из Пашлепа в Петербург, который София описывает в дневнике, был не просто дорогой — это был переход из одного мира в другой. Она покидала родительский дом, привычный уклад, тихие осенние дни — и ехала навстречу столичной зиме, новым знакомствам, новым обязанностям и, возможно, новой судьбе.
Если «слез ручей и полился из очей», дневник это не отразил:
«Перед отъездом мы бодрствовали всю ночь напролёт, не спали, я погрузилась в мечты. Папа сказал, что будет скучать.»
«И наша дева насладилась дорожной скукою вполне»
Путешественницы выехали 20-го сентября. Дорога между имением рядом с Гапсалем и Петербургом (около 450 км) заняла 3 дня. Первая остановка была в местечке Вайвара, не доезжая до Нарвы:
«На подъезде к Вайвара мы ехали через лес. Вокруг было тихо и темно. Листва шелестела на деревьях. В Вайвара мы остановились. Мы пообедали, и там было очень чисто.»
21-го сентября миновали Нарву, где хотели навестить семейство Осипа Велио. Он приходился двоюродным братом матери Софи. Осип Велио служил тогда комендантом Нарвы, и построил в городе настоящий дворец, сохранившийся до наших дней. Впрочем, Осип Осипович не был любезным и гостеприимным хозяином. По воспоминаниям маркизы Траверсе, его жене «часто приходилось краснеть, когда её ворчливый, неприветливый и однорукий муж в известный час выпроваживал из дома гостей, хотя бы они были приглашены.»[2] Софи учтиво не говорит о хозяевах, но находит все же, что похвалить в доме дяди.
«Мы хотели поехать в Нарву, к Велио, на следующее утро. По прибытии нам сказали, что они уехали в свое поместье Хамуты (правильно – Гомонтово) недалеко от Чирковиц. Нас там тепло встретили, и мы выпили там чай. Комнаты, хотя и очень простые, были обставлены со вкусом.»
«Теперь у нас дороги плохи… На станциях клопы да блохи заснуть минуты не дают»
Ночевать пришлось на почтовой станции в Кипени. В начале по указу Александра I были построены пять почтовых станций на ревельском тракте, которые располагались через каждые 40 вёрст. Некоторые сохранились до сих пор. Станции строились в 1806—1807 годах по типовому проекту архитектора Луиджи Руска. Главное здание использовалось для приёма проезжающих и ямщиков. В одном флигеле размещалась большая комната и небольшая комнатка для регистрации проезжающих. Во втором — конюшни и кузница. Оба флигеля соединялись с главным зданием каменными воротами, создавая замкнутый двор почтовой станции, где располагались каретные сараи для экипажей и баня (!). Некогда жемчужина архитектуры александровского классицизма, ныне почтовая станция Кипени пребывает в развалинах[3]. Дневник Софи проливает свет, как чувствовал себя на станции путешественник XIX века.
«Там была генеральша Рихтер, нам досталась очень маленькая комната, какой-то человек спал прямо в коридоре… У меня разболелась голова, но мы легли спать только поздно вечером. Я помолилась, но сон был очень некомфортным. В 5 утра мы встали. Я была рада, что наконец-то смогла покинуть свою неудобную постель. Вместе с туманом, который поднимался довольно медленно, мы наконец покинули эту местность…»
«Мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри…»
К вечеру 22-го сентября карета приближалась к столице, почему-то не через Красное Село, но через Стрельну. По мере приближения к Петербургу впечатления становятся ярче. София отмечает:
- полк, идущий в Петергоф,
- «множество красивых загородных домов»,
- и особенно — восторг при въезде в столицу.
«Это было прекрасное зрелище; казалось, будто мы во сне, когда проплывали через ворота, снова оказавшись в этом большом городе.»
Это — один из самых поэтических фрагментов дневника. Петербург возникает как видение, как огромная сцена, куда героиня входит после долгого пути. Петербург и дальше присутствует в дневнике: дом на набережной с окнами на Неву и Васильевский остров, Зимний дворец и Петропавловская крепость, куда дядя устроил экскурсию, прогулки по Невскому и вдоль Фонтанки, шляпный салон на Миллионной улице.
«И вот: по родственным обедам Развозят <Софью> каждый день…»
Пушкинская строка удивительно точно ложится на первые дни Софи в Петербурге. Едва приехав, она оказывается в водовороте родственных визитов, обедов, чаепитий и бесконечных встреч — почти буквально то, что переживает Татьяна Ларина в Москве.
В дневнике Софи это отражено предельно ясно:
«Утром рано была Эмилия Бахерахт у нас, чтобы пригласить нас на воскресный обед, затем я занималась очень усердно, генерал фон Овандер был у нас и передал много приветов Мама, после завтрака я поехала с Бабушкой на часок к Тёте Луизе…» и т. д.
Это — классическая «ярмарка родственных представлений»: каждый день — новый дом, новые лица, новые разговоры.
София перечисляет имена родственников так, как будто ведёт светский реестр:
- Северины
- Бахерахты
- Овандеры
- Ребиндеры
- тётя Йетте,
- тётя Луиза,
- тётя Минна
Особенно памятным оказался рождественский вечер у бабушки и дедушки:
«Казалось, мои дорогие бабушка и дедушка были очень довольны. На обеде было довольно много людей. Тетя Йетте Овандер, месье Овандер с дочерью, мадам Бахерахт с Георгом, мадам Амбургер, Анетт и Иван Андреевич, и еще несколько гостей. Мне было очень весело, дамы готовили десерт, позже пришла тетя Луиза с девушками, играла музыка, Эмили Бахерахт. играла очень мило…»
Постепенно Софи посетила всех родственников. Дошла очередь и до Селестины Каульбарс, двоюродной тетки:
«Селестина Каульбарс прислала приглашение… и я тоже была в числе приглашённых на объявленную poussée»
Для Софи эти визиты — не просто семейная рутина. Это — порог в новую жизнь, где её оценивают, рассматривают, обсуждают.
Каждый обед — это:
- проверка манер,
- демонстрация воспитания,
- возможность «показать себя»,
- и одновременно — испытание для молодой девушки, привыкшей к тишине Пашлепа.
Но София, как и Татьяна, остаётся собой: она наблюдает, фиксирует, но не растворяется в светской суете.
«Когда простой продукт имеет…»
(Российско-Американская компания)
Зимний сезон 1841/42 года София начала в Петербурге в доме своего дедушки, Андрея Северина — человека примечательной судьбы. Северин был многолетним директором Российско Американской компании, человеком строгим, деловым, привыкшим к дисциплине и ответственности. Его дом был не просто семейным пространством, а местом, где постоянно обсуждались дела, новости, решения, касавшиеся огромной территории — от Ново Архангельска до Калифорнии. Постоянным гостем, например, был Бенедикт Крамер – еще один представитель петербургского купечества.
Российско Американская компания (РАК) была важным инструментом экономической политики России в XIX веке.
- Она служила государственной монополией на торговлю и освоение Аляски, обеспечивая приток пушнины — одного из самых прибыльных экспортных товаров империи.
- Компания поддерживала морскую торговлю на Тихом океане, связывая Россию с Китаем, Калифорнией и островами, что расширяло внешнеторговые маршруты.
- Через РАК государство развивало промышленную инфраструктуру на Дальнем Востоке, включая кораблестроение и снабженческие базы.
Для Софи это означало одно: она оказалась в доме, где деловая жизнь и светская жизнь переплетались, где разговоры о балах соседствовали с обсуждением промыслов, фортов и торговых маршрутов. Впрочем, она не особо вникала в деловую жизнь. Дневник лишь несколько раз упоминает РАК вскользь:
«дядя Понтус пошел на собрание Американской компании…»
Реформа устава Российско Американской компании 1842 года стала поворотным моментом в её истории, превратив компанию из относительно автономного торгового предприятия в инструмент государственной политики на Тихом океане.
Реформа также изменила правила распределения прибыли: государство закрепило за собой более значительную долю доходов, а акционеры получили гарантии стабильных, но меньших дивидендов. В торговой политике компания была обязана действовать в соответствии с внешнеполитическими интересами империи, а не только коммерческой выгодой. Таким образом, устав 1842 года превратил РАК в полугосударственный колониальный аппарат, призванный укреплять российское присутствие в Северной Америке и на Тихоокеанских маршрутах.
«В мертвящем упоенье света»
(круг общения Софи в Петербурге)
Когда мать Софи вернулась в Пашлеп, девушка перешла жить к дяде и тёте — в дом Владимира Кнорринга, командира гвардейского резервного кавалерийского корпуса. Кнорринг был фигурой заметной: военный, человек столичного круга, и одновременно — один из ведущих акционеров Российско‑Американской
Жизнь в доме Кноррингов давала Софи доступ к очень разным кругам:
- Военные — офицеры гвардии, сослуживцы дяди, люди блестящие, шумные, уверенные.
- Акционеры и деловые партнёры — серьёзные мужчины, обсуждавшие дела компании, её будущее, устав, финансы.
- Семейные знакомые — дамы, которые приходили «на чай» и приносили новости о светских событиях.
- Молодые барышни — её ровесницы (в первую очередь ее кузина Луиза, дочь Владимира Кнорринга), с которыми она ходила в театр и на визиты.
- Петербургские матроны — женщины, следившие за тем, «как София держится», и дававшие советы, иногда назидательные, иногда доброжелательные.
Но при всём этом София остаётся наблюдательницей. Она фиксирует детали, но не растворяется в среде. Её дневник — это взгляд человека, который видит больше, чем говорит, и чувствует глубже, чем показывает.
„А глаз меж тем с нее не сводит Какой-то важный генерал.“
(Генералы вокруг Софи. Очерк в стиле Омер де Гелль)
В дом Кноррингов в Кавалергардах почти ежедневно являлись генералы. Трудно с уверенностью сказать, они приходили по делам, по светской традиции или полюбоваться на Софи. Во всяком случае, она часто упоминает их визиты в дневнике, не выходя за пределы почтительности. Но жены генералов предпочитали не отпускать их одних в дом Кноррингов.
Генерал Штрандман (Карл Густавович Штрандман — генерал от кавалерии
Он входил в гостиную с видом человека, который уже давно примирился с тем, что мир несовершенен, но всё же намерен держать его в порядке. София записала однажды:
«В обед здесь были генерал Штрандман и его жена, красивая женщина…»
И действительно, он являлся так часто, что казалось — часы в доме сверяются по его визитам. Он говорил мало, но каждое слово звучало как распоряжение, даже если речь шла о погоде.
Генерал Притвиц (барон Карл Карлович Притвиц — генерал от кавалерии, генерал-адъютант
Если Штрандман был воплощением дисциплины, то Притвиц — её противоположностью. Он говорил много, охотно и с тем удовольствием, которое испытывает человек, уверенный, что его слушают.
«Генерал Притвиц пришёл на чай; он много говорил.»
София, конечно, была слишком воспитана, чтобы признаться, что иногда его речи напоминали ей бесконечные марши по плацу — ровные, громкие и без конца.
Генерал Грюнвальд (Родион Егорович Гринвальд — генерал от кавалерии)
Среди всех генералов именно он обладал тем редким качеством, которое французы называют bonhomie — добродушием, не лишённым достоинства.
«Генерал Грюнвальд был с нами за чаем; он был очень огорчён…» «Генерал Грюнвальд… очень любезный по‑своему.»
Он умел слушать музыку так, будто каждая нота была ему знакома с детства, и София, играя для него, чувствовала себя почти артисткой.
По матери Курзель был он почти родственником жениху. Возможно, его любовь к музыке сыграла свою роль в окончательном выборе Софи.
Генерал Клупфельд (Владислав Филиппович Клюпфель — генерал от кавалерии, генерал-адъютант)
Он появлялся поздно и уходил поздно, словно время для него было не более чем рекомендацией.
«Генерал Клупфельд… пришёл и задержался довольно поздно.»
София относилась к нему ровно, но его жена, как она заметила, была «очень приятной». Показательно, что София не романтизирует эти встречи. Она описывает их спокойно, без восторга, без намёков на увлечения — как наблюдательница, а не участница светской игры.
«Прелестницы большого света…»
(Софи и дамы большого света)
Если в отношении мужчин она сдержанно корректна, то женщин не оценить она все-таки не может. В первую очередь, их наряды (да и какая же женщина удержится!)
Софи упоминает в дневнике не менее 15 дам высшего света, включая императрицу, великих княгинь, графинь и известных великосветских львиц. Эти эпизоды показывают её включённость в придворную среду, хотя сама она описывает блеск и манеры с лёгким дистанцированным восхищением.
Императрица Александра Фёдоровна — белое платье, украшенное множеством цветов марабу; по бокам — красные розы с камнями между ними; талия и чашечки цветов инкрустированы бриллиантами; на голове — диадема из бриллиантов высшего порядка, с двумя марабу; на шее — ожерелье из бриллиантов невероятного размера.
Наследница престола — белое платье с белыми розами, в которых сверкают бриллианты; диадема и талия также украшены бриллиантами; розы вплетены в волосы.
Мария Николаевна — белое платье, отделанное белой лентой; диадема из бриллиантов; талия и передняя часть платья инкрустированы камнями; на шее — ожерелье с большим синим камнем; перчатки украшены синими вставками.
Ольга Николаевна — розовые розы на платье и руке, бриллиантовая диадема и колье; розы на платье также украшены бриллиантами.
В великосветских дамах она не может не оценить блеск, манеры, родовитость,
«Мне было очень приятно видеть дам из высшего общества, таких как мадам Сухазонет, Мери Галицын, м-ль Мятлева, мадам Крюденер, которая поистине очень красива, и мадам Захаржевская»
Строки Пушкина — «Но в них не видно перемены; всё в них на старый образец…» — как будто специально написаны о тех визитах, которые наполняют её дни.
Графиня Орлова‑Денисова: тень большого света
«В тот день было много посетителей, в том числе графиня Орлова Денисова»
Графиня Орлова‑Денисова — фигура почти легендарная, «львица» высшего света, женщина, чьё имя звучит в салонах Петербурга как знак принадлежности к самому верхнему кругу. Для Софи её появление — не просто визит, а касание мира, куда она сама не стремится, но который наблюдает с любопытством.
Мадам Дьякова: красота, не подвластная времени
«Когда я вошла в кабинет после урока, мадам Дьякофф была у тети Луизы. Она очень милая женщина; хотя ей 40 лет, выглядит она на 25.»
В этой записи — восхищение и удивление. Софи видит в ней не только светскую приятность, но и редкую женскую гармонию, которая не зависит от возраста. Такие женщины — украшение салонов, и София это чувствует.
Жена генерала Рихтера и её дети: свет без жеманства
«Чуть позже приехала жена генерала Рихтера со всей семьей, состоящей из двух сыновей и дочери Натали. Хотя она и не красавица, у нее очень приятное лицо и манеры… а после чая занимались музыкой. Натали играла довольно неплохо, Карл всегда смело скакал галопом.»
Это — один из самых тёплых эпизодов. София видит в жене генерала простоту и доброту, которые ей ближе, чем холодная чопорность придворных дам. Музыка, дети, живость — всё это создаёт атмосферу домашнего уюта, столь редкую в Петербурге.
Графиня Толль: несостоявшаяся свекровь?
Наконец, один визит, о котором Софи упоминает вскользь, как бы мимоходом, но который был, видимо, организован ее родственниками.
«За завтраком были графиня Толль с дочерью и ландрат Грюнвальд.»
Графиня Толль, урожденная Штрандман – сестра генерала Штрандмана, кавалерственная дама ордена св. Екатерины. Дочь – видимо, старшая дочь Елизавета, ровесница Софи, фрейлина двора, на тот момент – невеста Эрнста Унгерн-Штернберга, карьерного дипломата (с 1835 года статский советник, министр-резидент в Краковской республике. В 1841 году произведён в действительные статские советники!, с 1847 по 1860 – посланник в Копенгагене!!). Их свадьба состоялась в феврале 1842 в Петербурге.
Видимо, этот визит был призван показать ей перспективы, от которых она отказывается, выходя за провинциального майора. Софи намеренно мало говорит о них, словно ей нечего особо и сказать. Однако можно представить себе, какая буря бушевала в ее душе.
«И пеньем были заняты»
(об уроках пения Софи)
Уроки пения занимали в жизни Софи особое место — они были не просто упражнением голоса, но и маленьким островком личной свободы, где она могла быть собой. В дневнике эти моменты появляются неожиданно, но всегда — с оттенком радости и внутреннего движения.
В Петербурге ей наняли преподавателя-итальянца.
Что это было полноценное обучение вокалу, говорит ее следующая запись:
«В 7:30 пришел Тамброни, и у меня был урок пения. Никогда прежде я не училась столькому за час, как в тот день. Он был в таком хорошем настроении и так обаятелен. Он пробыл с нами больше полутора часов. Я была очень рада провести вечер с ним. Я пела четвертое упражнение Бордони , и поначалу мне, конечно же, удавалось попасть в ритм.»
София пишет о Тамброни с теплом, которое редко позволяет себе в отношении взрослых мужчин.
«После ужина пришёл Тамброни, и я с большой радостью взяла свой урок…»
В доме Кноррингов музыка была неотделима от светской жизни. Пением Софи хозяева «угощали» своих гостей – это была как бы часть культурной программы салона Кноррингов. Софи поёт, когда приходят гости, и репертуар вызывает искреннее восхищение:
«Я также спела «Soave Imagine» …»
Источники:
- [1] Marco Bordogni — Melodious Etudes No. 4 (piano accompaniment) О нем как об учителе: He was the author of a published singing method and composed many sets of vocalises which remained in use for singers for a century afterwards. См. Marco Bordogni — Wikipedia
- [2] Воспоминания Марии Александровны Паткуль, рожденной маркизы де Траверсе, за три четверти XIX столетия. — СПб.: типография А.С. Суворина. 1903. — С. 192.
- [3] Почтовая станция (Кипень) — Википедия
- Национальный архив Эстонии (EAA). Ф. 5269. Оп. 1. Д. 106. Tagebuch der Sophie von Knorring. Band II [Дневник Софии фон Кнорринг. Том II] (1841–1842 гг.).
*В статье используются изображения созданные нейросетью кроме страницы из дневника.
