Дневник Софи Кнорринг. Июнь, август 1841.
← Читать Май, 1841 | Продолжение →
Начат около 1 мая 1841 г., в поместье ее родителей Пашлеп, окончен около 1 марта 1842 г. В СПб *. Первооткрыватель этого документа и составитель подробных комментариев к тексту — историк Сергей Гаврилов
Июнь 1841
* Наведите курсор на выделенный жирным текст, чтобы увидеть комментарии. На мобильных устройствах нажмите и удерживайте палец на выделенном тексте, пока читаете комментарий, затем отпустите.
1-е, Воскресенье.
Погода была пасмурной, в первой половине дня шел дождь. Сразу после кофе мама провела богослужение и прочитала вновь прекрасную проповедь Гофакера о богаче и Лазаре. Затем я прилегла, у меня были ужасные спазмы в желудке. Я пролежала до обеда. Пришла Паулина У[нгерн], так что мне пришлось заставить себя [встать]. Вечером чинили беседку, я восхищалась [мастерством] моих родных. Мама хотела поговорить с Карлбломами, сразу после ужина я прилегла. Я пропустила вечернюю молитву. Погода великолепная.
2-е, Понедельник.
Я встала поздно и чувствовала себя гораздо лучше. Во второй половине дня сестры с Хеленой поехали в Люкгольм, где они никого не застали дома, так как те у соседей весь день! беседовали со старым бароном в парке и лесу. Они вернулись домой довольно поздно, мама пошла в малый сад, а я была рада, когда добралась до своей кровати, так как была еще очень уставшей.
3-е, Вторник.
Погода менялась очень часто, шел сильный дождь, но вечер был прекрасным, хотя и прохладным. Вечером я очень усердно работала над платьем Фанни. После застолья Паулина зашла на часок. Хелена проводила ее обратно. Погода стала довольно хорошей, я немного походила с фрейлейн В. по залу.
4-е, Среда.
Встали очень рано, мама и Луиза поехали в Гапсаль, я тоже обдумывала это, но передумала [уступила]. После того как дорогие [родные] уехали, я села к Фанни и Марихен, чтобы закончить платье еще до застолья. Погода была очень хорошей. Хелена усердно вышивала имена. К обеду они вернулись домой. Мама очень устала и прилегла. Я сидела довольная тем, что Клементина прислала мне такую прелестную материю для платья. После чая гуляли, как обычно, до пашлепской деревни. Я очень устала, перед ужином я играла «Вальс Кометы»* с Амалией.
Вальс Komet-Walzer, Op. 87 Йозефа Ланнера*
Август, 1841
1-е, Пятница
Пасмурная, неприветливая погода — дождь. Я работала и переписы — вала свой дневник, мне приходилось часто выпускать перо из рук и давать волю своим мыслям; ах, когда сердце так переполнено, так сильно тоскуешь по Господу, так хочется заглянуть в то, что Он нам уготовил, и какова в этом деле воля Господня! Так было со мной в этот день, для моих чувств и мыслей у меня был лишь вздох, который я посылала ввысь к Господу.
2-е, Суббота
Погода довольно хорошая и ясная. Мы поехали в Гапсаль, чтобы повидать тетю: мама, Элен, папа и я; переправа была весьма хорошей, хотя и довольно ветреной. В первой половине дня к нам приехал Курзель, я его не видела, так как приводила себя в порядок [занималась своим туалетом], обедали у Штакельбергов; после застолья пошли к Францам [?], папа приехал сюда [?], чтобы посетить Нукё, папа переправился туда, мы остались там на чай, барышни Курзель тоже пришли туда. Вечером, когда мы уходили оттуда, мы совершили со Штакельбергами еще небольшую прогулку.
3-е, Воскресенье.
Утром к нам пришли барышни Курзель, а также Аурелия и Агнес Кален, затем пришел Курзель, который довольно долго у нас оставался; мимо проезжала фон Кнорринг из В.[айсенфельда], мама спустилась и сказала ей, что мы намереваемся прийти к ним на обед — много говорили, и о разных предметах; я еще не была одета, когда пришла г-жа фон Кнорринг и забрала тетю, навестив и нас. Затем по прибытии в Вайсенфельд туда приехали Курзели; «je ressentis au premier instant une vive emotion, et la rougeur me monta au visage» (я в первый миг испытала живое волнение, и краска бросилась мне в лицо (фр.)), — Господь помог преодолеть и это смущение. Во время обеда мое горло словно перехватило [ком стоял в горле]. После полудня сначала вышли на балкон, а затем в сад, К[урзель] был очень дружелюбен ко мне. Когда мы снова вошли, внесли свечи, довольно много болтали, и в начале седьмого мы уехали.
В Гапсале мы в спешке переоделись, как вдруг вошел К. [Курзель] с моим маленьким букетом, который я забыла в Вайсенфельде, и сказал маме, что имеет намерение на этой неделе приехать к нам. Это меня очень потрясло, я подумала: ах, Боже мой, как же все это будет, что скажет на это папа. Затем мы пошли к Францам, где пили чай, я имела радость перекинуться парой слов с дорогой Блан, что было мне на удивление приятно. А еще больше, когда она сказала мне, что Курзель ей нравится. И на прощание, когда я попросила ее помолиться за меня, она сказала мне: «Оставайтесь тверды, дорогая Софи, Господь с Вами». Незадолго до чая мама позвала меня к себе в комнату; она спросила меня, приняла ли я какое-либо решение, и советовала мне еще раз все спокойно обдумать. И рассказала мне то, что поведал ей Мореншильд, в том числе о том, что Курзель очень сожалеет о моей холодности [неприступности]. В заключение она еще сказала: «Будьте спокойны, Господь будет близок к Вам, Он Вас не оставит!». Я не могу передать, каким бальзамом эти слова стали для моего бедного больного сердца, какое утешение они мне дали. Я попросила Клан помолиться за меня, и так мы расстались. После того как мы со всеми попрощались, мы уехали; в море нам навстречу попалось почтовое судно, и мы проплыли совсем близко друг к другу с К…, его сестрами и кузеном… В лодке я дала волю своим слезам — все то, что я только что услышала от Блан, тяжелым грузом легло мне на сердце. Уже на крестьянской телеге я продолжила путь по суше и предалась своим мыслям, которые уносили меня то туда, то сюда, ни за одну из них я не могла как следует ухватиться. Мое сердце было слишком взволновано. Изможденная и уставшая душой и телом, я прибыла домой. Во время вечерней молитвы я надеялась, что смогу искренне помолиться, но и тогда я не смогла принести Господу ничего, кроме слез. В постели я хотела серьезно обо всем поразмыслить, но сон сомкнул мои усталые глаза и заставил меня забыть о моей нужде.
4-е, Понедельник.
Воздух был мягким, но снова и снова шел дождь, солнце почти не показывалось, — таким же пасмурным было и у меня внутри. Я таскалась [туда-сюда] весь день, такой истощенной я себя чувствовала, j’avais le coeur gros de douleur (мое сердце было полно скорби (фр.), и больше всего меня печалила мысль о том, что Курзель хочет приехать, и что мама в четверг хочет послать ему весточку о том, что я решила. Во второй половине дня я много говорила обо всем с Фанни, ах, и делиться этим мне так полезно, это было бы таким большим облегчением для моего сердца, если бы все для меня окончательно прояснилось. Сделать это может только один Господь. Сомнение, конечно, в том, захочет ли этого папа — он так неприветлив с ним, что причиняет мне такую боль. Если папа не захочет дать на это согласия, то я готова отказать ему [Курзелю] окончательно, потому что вместо того, чтобы так долго оставлять господина Курзеля в неизвестности, я могла бы скорее соединиться с ним от всего сердца. Принять решение — да поможет мне в этом сам дорогой, милый Иисус и внушит мне, что я должна говорить и отвечать. Господи, Господи, смилуйся, помоги мне! Утром я написала Блан, в полдень я долго разговаривала с Фанни и от души выплакалась; ни за какую нормальную работу я не могла взяться, у меня не было на это ни сил, ни желания. После чая я пошла гулять в сад, а после этого еще с мамой и Х[еленой] в большой сад. Вечер был великолепен. Слова дорогой Клан приходили мне на ум неоднократно: «Молитесь искренне и непрестанно, и Вам все прояснится, Господь Вас не оставит».
5-е, Вторник.
Хотя утром шел дождь, к полудню погода совершенно прояснилась, это был теплый летний день, да, весьма редкий для этого грустного лета. В первой половине дня я писала, во второй половине дня мы все поехали в пасторат, чтобы еще раз навестить Евгению [Унгерн-Штернберг] перед ее отъездом; нас приняли очень приветливо, и сам Карлблом был в особом расположении духа. Это был весьма приятный вечер. Когда мы шли домой, мы еще на минутку зашли в часовню. Очень сильный туман вечером совершенно охладил воздух. В этот день мне было тяжело на душе, хотя мои мысли непрестанно были заняты столь важным для меня делом. Мы решили не отстраняться от общества, а продолжать в том же духе, дорогой, милый Иисус мне поможет.
Драма вокруг господина фон Курзеля продолжает набирать обороты. Софи переписывает свой дневник, молится и вновь встречается с отвергнутым женихом, что вызывает у нее сильнейшее волнение (настолько сильное, что она даже переходит на французский язык). В дневнике возникают разные записи под одной датой. Софи переписывала дневник немного корректируя и смягчая происходящие события. Вероятно, мы читаем беловик — чистовую тетрадь, куда Софи переносила свои мысли из черновых записей, заново переживая события и добавляя к ним размышления с высоты прошедшего времени. Это объясняет столь красивый, ровный почерк и четкую структуру.
Дневник превращается в настоящий роман. Господин фон Курзель совершает невероятно романтичный жест — привозит Софи ее забытый букет. Софи, наконец, признается самой себе, что могла бы соединиться с ним всем сердцем, но ее терзает отношение отца, который настроен против жениха. Она плачет в лодке, переходит на французский от наплыва чувств и ищет поддержки у подруг и Бога.
6-е, Среда.
Утром я выпила свой декохт [лекарственный отвар]. Вскоре после кофе села за письменный стол. Сразу после этого мама позвала меня, мы пошли в папин кабинет, и мама начала со мной довольно долгий и волнующий разговор о Курзеле; я сказала ей, что люблю его, и больше ничего. Она, казалось, не была против, и сказала мне, что теперь я должна сама поговорить с папой, что для меня в высшей степени ужасно. И это должно было произойти еще в этот же день, поскольку мама на следующий день должна была дать К[урзелю] какой-то определенный ответ. В первой половине дня К. [Карлблом] был в малом саду, фрейлейн В[идеманн] тоже пришла туда, она говорила со слезами и сочувствием. После застолья мы обе пошли в большой сад, где я поделилась с ней нашим разговором, и ей было совершенно ясно, что я должна поговорить с папой, что она считала весьма естественным, но я совершенно не могла на это решиться, и так прошел день. Я была очень измучена и заметила: мне казалось, что я не смогу пережить это время, такой слабой и изможденной я себя чувствовала. Я чувствовала себя воистину нелюбимой и скверной, чудовищно и безутешно. Да смилуется же надо мной Господь и поможет мне, Он один может это сделать, я ни на что не способна. Только Он, Любвеобильный, может дать мне сегодня силы и мужество для этого шага, я сама по себе не способна абсолютно ни на что.
Вечером я легла спать, не послушав вечерней молитвы, так как у мамы был долгий разговор с фрейлейн В., было поздно, и от усталости я едва могла держать глаза открытыми.
7-е, Четверг.
Рано утром, в 8 часов, Фанни поехала в Гапсаль. [Мы] гуляли с Амалией [Видеманн]. После кофе я пошла с мамой в сад, и мы всё время говорили между собой. Как вдруг Евгения Унгерн и Аурелия К[ален] пришли попрощаться: она должна была уехать еще в этот же день. Она пробыла у нас пару часов, в полдень поехала домой, мы проводили ее на дрожках до корчмы, откуда мы с Элен пошли домой пешком. Погода была прекрасной и такой теплой, и дул приятный прохладный ветерок. Вскоре после обеда домой вернулась Фанни; ей нужно было многое рассказать мне о Курзелях, что меня, естественно, интересовало, и обрадовало мое сердце, ибо она сообщила мне кое-что весьма приятное, что заставило меня на мгновения забыть о моих тревогах. В три часа мы вчетвером поехали в пасторат, чтобы попрощаться с Евгенией, которая выехала нам навстречу на почтовых лошадях; мы не стали заезжать, а развернулись, было пролито еще много слез. Мы пошли в сад, где пробыли довольно долго, все мы сидели вокруг; [невозможно] описать, как ужасно мне было на душе, так часто мои мысли блуждали к Курзелю; если бы я только могла от этих трогательных слов, что волнуют мое сердце, [отвлечь] мои мысли, [но это] было невозможно, мне было так нехорошо и неописуемо [тяжело] на душе, что я в спешке возжаждала своей постели. Мы помогали собирать вещи и еще поели там; мы сердечно попрощались и уехали. На память ей дали кольцо с красным камнем, которое было у меня от Эммы. Маленькое красное коралловое сердечко выпало из кольца. Евгения, к счастью, снова его нашла.
6-е, Среда.*
* — Повторение дат, переписывание дневника.
Погода великолепная. Над моей душой нависли мрачные облака, которые то и дело разрешаются слезами. Я так жажду покоя, Господи, даруй его мне! — В первой половине дня у меня был небольшой разговор с папой; хотя он был очень добр и приветлив, он всё же не высказался определенно. После полудня папа поехал в Гапсаль. — Мадемуазель В. пришла во второй половине дня, мы много говорили о моих делах, она передала мне мнение дорогой Блан, которое меня очень успокоило. Вечером, когда мы были в саду, папа вернулся из Гапсаля. Мое беспокойство было велико, я вошла в дом, чтобы поговорить с папой, но папа мне вообще ничего не сказал. Вечером я много молилась, и слова Блан снова пришли мне на ум: «Молитесь искренне и непрестанно, и Вам всё прояснится, Господь Вас не оставит!»
7-е, Четверг.*
* — Повторение дат, переписывание дневника.
Погода довольно хорошая. Утром папа поговорил со мной и дал свое согласие, после чего моя беспокойная душа совершенно успокоилась. В 11 часов мы, мама, папа, Элен и я, поехали в Гапсаль, чтобы провести там день. К… [Курзель] вскоре пришел к нам. Мы были в малом саду. Папа и К… пошли в большой сад, чтобы там поговорить друг с другом. Мама и Элен плакали, я была очень спокойна и собрана [владела собой]. Когда папа и К. вернулись, мы стали женихом и невестой [были помолвлены]. К. был очень счастлив и растроган. Я была очень серьезна и просила Господа быть со мной. Мы там пообедали. После застолья мы поехали домой. К… проводил нас. Вечером я была очень спокойна.
8-е, Пятница.
Погода великолепная. К… приехал в первой половине дня и остался на весь день. Мы много времени провели в саду. Во второй половине дня мы катались на лодке. Это было чудесно. Вечером К… снова уехал в Гапсаль.
9-е, Суббота.
Погода пасмурная. К… приехал утром. Он привез мне прекрасное кольцо. — Я была очень счастлива. Мы поехали в Гапсаль. Мы нанесли много визитов. Все родственники и знакомые поздравляли нас. Вечером мы поехали домой. К… остался у нас.
10-е, Воскресенье.
Погода дождливая. Мы не поехали в церковь. К… остался на весь день. Во второй половине дня приехало много родственников из Гапсаля, чтобы повидать нас.
11-е, Понедельник.
Погода хорошая. К… уехал утром. Я написала много писем. Во второй половине дня К… снова приехал. Мы пошли гулять в сад. Вечером он уехал в Гапсаль. Мы очень хорошо беседовали [развлекались; продолжение фразы с предыдущей страницы], перед ужином я совершила еще одну прогулку с Элен, во время которой она очень участливо [с большим сочувствием] говорила со мной. Вечером я была очень утомлена. После ужина я долго сидела с фр. В[идеманн] на лестнице, вечер был исключительно прекрасен. Моему сердцу стало намного легче, казалось, будто у меня появилось своего рода предчувствие будущего.
* Посмотрите внимательно на даты: здесь описаны 6 и 7 августа. Но ведь на предыдущем развороте (который мы перевели чуть раньше, где Софи радостно сообщает о помолвке) тоже стояли 6 и 7 августа!
Как такое возможно? Разгадка кроется в записи от 1 августа, где Софи писала: «Я работала и переписывала свой дневник». Перед нами уникальный случай: эта страница — черновик (оригинальные, «живые» записи, сделанные в моменте), а та страница с помолвкой — беловик (отредактированная копия, написанная позже). Почерк здесь гораздо более размашистый, с исправлениями, а эмоции сырые и болезненные. В этот день (7 августа) она на самом деле еще не обручилась, а умирала от страха перед разговором с отцом!
12-е, Вторник.
Погода, кажется, с каждым днем становится всё прекраснее, ибо сегодняшний день был снова великолепен. В 8 часов мама поехала одна в Кедик, чтобы поговорить с бабушкой и сообщить ей обо всём случившемся. Утро прошло для меня очень быстро за делами, я искупалась. После застолья приехала тетя, а после ужина вернулась и мама, вечер был чудесным, ни малейшего намека на туман или сырость; все остальные ушли гулять, я осталась в доме. Мама пошла [гулять], я очень советовала ей выйти на улицу, воздух был очаровательно мягок от дующего ветерка, воздух был прекрасным и теплым, миллионы звезд смотрели с небосвода. Вечер прошел очень быстро. – Бабушка была очень дружелюбна, и тоже весьма расположена к Курзелю. Что ж, я вложила всё в руки Господа, пусть Он всё устроит по Своей воле.
13-е, Среда.
Погода была довольно хорошей. Как и во все другие дни, так и в этот я не предпринимала ничего особенного, я много писала в своей комнате, после чая я работала, вечером мы раскроили красивый воротник для фалбалы [оборки] и болтали; я много говорила с Фанни о прошлых временах, о Петре Анд., и беседа перешла на Курзеля. Мама хотела на следующий день поехать в Гапсаль, чтобы поговорить с Курзелями и принести извинения за то, что она не встретилась с ними, и [узнать], каким будет решение папы. Каждый день мне приходится в этом деле что-то переживать, слышать что-то новое – отсюда эта невыносимая меланхолия, которую я испытываю, и каждый день взваливает на меня что-то еще. После ужина я поделилась с мамой своими чувствами и высказала, как тяжело мне…
14-е, Четверг.
Рано утром мама сообщила мне, что она должна сказать Курзелям. Я сказала, что со своей стороны я возьму паузу [отстранюсь] на этот год и что теперь от папы зависит определить дальнейшее. Мама также сказала мне, что папа против любого шага …как тяжело мне выступать против папы; мама сказала, что, однако, нужно всё стерпеть, и что Господь обязательно поможет. Как же успокоило меня то, что она тоже поддерживает меня. Дружелюбно посмотрев на меня, она спросила: «Так Вы твердо решили?» — «Да, конечно», — был мой ответ, мы еще долго говорили и молились, наконец мама удалилась и отправилась на покой. Мы же обе болтали еще до 3 часов [ночи]. Мы долго говорили о дорогом Курзеле и о том, как обстоят дела. Наша живая фантазия внезапно перенесла нас в мое будущее, о котором нам тоже было что сказать друг другу. Я также поделилась с ней трогательными чертами моего дорогого Петра Анд[реевича]. Затем фр. Видеманн рассказала мне об одном особом периоде своей жизни, который она пережила во время своего года в доме пастора Н.; это было в высшей степени интересное сообщение, я в изумлении смотрела на нее от того, что она испытала такую страсть! Наконец мама напомнила нам о том, что пора спать, и мы так и сделали. Но что толку, ведь этот рассказ так нас взбудоражил, что мы еще долго ворочались без сна, пока Морфей наконец не перенес нас в страну снов.
* Повторение дат, переписывание дневника.
14-е, Четверг.
Рано утром в 8 часов мама уехала в Гапсаль, пока я еще спала. Утро прошло для меня тревожно и мрачно, после застолья мы все пошли в большой сад, и вскоре мама вернулась домой. Поскольку у мамы уже долгое время болели зубы, она решилась вырвать один зуб. Весь день она говорила только с ним [с Курзелем] и с барышнями Курзель; однако после чая мы все пошли в часовню, я с мамой впереди, и там она мне всё очень подробно рассказала: что Курзель сразу пришел к ней, что он, плача, говорил ей, и что мама рассказывала о других людях и т.д. Было уже довольно поздно, когда мы добрались до дома, воздух был довольно хорош, – но почти ветрено.
15-е, Пятница.
Погода была ясной, но ветреной. Весь день меня занимала мысль о том, что Курзель хочет приехать завтра, я испытывала сильное беспокойство из-за этого дня. Во второй половине дня Элен поехала в пасторат, чтобы там тоже скроить чепец для бабушки. После чая я поехала туда и забрала ее. Вечером, когда Элен и фр. Видеман пошли гулять, я прогуливалась с Фанни в малом саду. Она говорила о том, как пройдет завтрашний день, которого мы все ждали с таким волнением.
16-е, Суббота.
Сразу после кофе мадемуазель В. поехала в Гапсаль, чтобы попрощаться со своей сестрой, уезжавшей в Петерб[ург]. У меня был жар, и я все утро ходила словно во сне. После застолья мы пошли в большой сад с мамой, а затем Элен и я в малый; дул очень сильный ветер, и я уже начала сомневаться, приедет ли К… В первой половине дня я горячо молилась в своей комнате, после чего стала гораздо спокойнее. В 5 часов я пошла с Луизой и Мари купаться. Тут госпожа фон Гакен… приветствует нас у ворот со словами, что К….. у нас. Я тотчас же вошла внутрь, поздоровалась с ним и села работать у окна; через некоторое время вошел папа, и, как обычно, был очень неприветлив – что вызвало у меня чудовищно тягостное чувство. Так прошло время до чая; после чая папа с Элен поехали в часовню — Я села за клавир и принимала участие в беседе. Мама спросила меня мимоходом, не хочу ли я поговорить с К. наедине; я отклонила это предложение, так как чувствовала себя недостаточно сильной, чтобы в этот день начинать серьезный разговор. Тут папа вернулся, К. пошел к папе, чтобы поговорить с ним, я с плачем молилась в спальне; вскоре они оба вышли, а через полчаса дорогой Курзель уехал. Я еще передала с ним записку для мадемуазель Видеман; было уже довольно темно, и сильный ветер дул еще со второй половины дня. Едва он уехал, я снова поговорила с мамой и затем поспешила забраться в свою постель; волнения этого дня вызвали у меня сильную головную боль, — Шторм стал очень сильным и я не могу отрицать, что мне было очень страшно за дорогого К….., дорогая мама и Элен пытались меня успокоить, но ничего не помогало — но как же велика была моя радость, когда после ужина ко мне пришла Луиза со словами: представь себе, Курзель вернулся, шторм был слишком сильным! Невозможно описать мое удивление и радость от этой новости; я бесконечно сожалела, что не могу выйти к ним. К. снова разговаривал с мамой — (Как, должно быть, он был тронут, когда мама сказала ему, что я люблю его, и [рассказала] то, что его так пугало) поздно мы все легли спать.
17-е, Воскресенье.
Поспав немного вечером, я проснулась ночью, и мне было необычайно тревожно. Знать, что К… так близко, — я долго-долго не могла уснуть, одна мысль сменяла другую; я могу сравнить это состояние разве что с лунатизмом [хождением во сне]. Солнце еще не взошло, а я уже снова проснулась и совершенно потеряла сон. В 6 часов я встала, так как К… хотел уехать рано. Когда я вошла, он уже выпил кофе, и лошадь стояла у дверей; после того как мы поздоровались, и он с большим участием осведомился о моем самочувствии, и мы обменялись еще несколькими словами, он уехал. У меня осталось приятное впечатление от него; его взгляд так [пристально?] покоился на [мне?], и все же его тихая [мягкая] манера по отношению ко мне была очень трогательной. После того как он уехал, я пошла в свою комнату, чтобы как следует выплакаться и успокоить свое сердце. Папа утром был со мной очень неприветлив. И вообще весь день был очень неприветлив. — Карлблом прочитал прекрасную проповедь об Иове, но после церкви фон Вессели из Нукё приехали к нам домой с тремя мальчиками, которые здесь очень веселились. После застолья папа поехал в Люкгольм, а мы втроем: Элен, я и мадемуазель В. остались дома. Во второй половине дня я, мадемуазель В., Паулина Унгерн и Эмилия Швебс, с которой я познакомилась в тот день, пошли гулять и проводили их до ворот. В этот день я была в очень мрачном настроении и обрадовалась, когда снова оказалась дома.
18-е, Понедельник.
Мы встали довольно рано, оделись и поехали в Кедик к бабушке на её именины. Во время поездки я полностью предалась своим мыслям; в лесу нам встретился дядя Густав. Я привезла привет… и от Луизы… Тетя Лизетта тоже была там, дорогая бабушка приняла нас очень приветливо. Она чувствовала себя весьма хорошо. После чая мы уехали, погода была великолепной, и вскоре я снова увидела луну. С меланхолией я предавалась своим мыслям, и так прошло время после весьма приятной поездки в Пашлеп. По прибытии домой я снова застала мадемуазель В., а также Паулину Унгерн, которая не пошла домой, так как было очень ветрено; она осталась у нас на ночь.
19-е, Вторник.
Погода довольно хорошая и ясная, хотя и ветреная; всю первую половину дня я была занята с Паулиной, и мадемуазель В. рассказала ей кое-что о субботе. После застолья Паулина ушла, и я проводила ее до… после чая я пошла гулять с Элен до корчмы. За ужином много говорили о маминой поездке в Ревель.
20-е, Среда.
Погода была великолепной. В первой половине дня все мои принесли свои вещи и упаковали их. Во второй половине дня меня угостили… шоколадом; весь день прошел без того, чтобы мы занялись чем-то толковым. … После ужина я пошла гулять с мадемуазель В. в малый сад; луна светила великолепно, воздух был теплым и прекрасным. Мама вечером приняла ванну.
21-е, Четверг.
Встали рано. Так как мама хотела ехать в 8 часов. После кофе мама подошла ко мне и сказала, что папа хочет поговорить со мной; это меня потрясло, но я тотчас обратила свой взор к Господу и попросила Его о помощи, после чего вошла к папе в комнату. Он спросил меня, окончательно ли я решила выбрать Курзеля; я ответила: «Да, я твердо решила». Я долго говорила с ним, мама тоже присутствовала; он еще раз обрисовал мне всё с самой мрачной точки зрения, так что после того как добрая мама приветливо обняла меня и начала плакать, я вышла, горько рыдая, а мама с мадемуазель Макдональдуехали. Остаток первой половины дня прошел за уборкой и купанием. После застолья я очень долго гуляла с Элен в большом саду. … После ужина я снова пошла гулять с мадемуазель В. при лунном свете. Воздух был прекрасным, но очень прохладным. Это был чудесный вечер.
22-е, Пятница.
Погода ясная и прекрасная, в первой половине дня я сидела, во второй половине дня мы все были в саду, и когда заходило солнце, я пела; после чая гуляли в леске, вечером мадемуазель В. играла на клавире, а затем читали вслух газеты; вечера становятся уже длинными… После ужина я вышла с мадемуазель В. на минутку в сад, чтобы посмотреть на прелестную луну; до часу ночи я еще писала письмо тете Минне, в котором также сообщила ей кое-что о моем нынешнем положении. Бодрствуя там, я должна была думать о том: да будет дорогой Бог совсем близко ко мне, и да смягчит Он сердце папы, сделав его добрым и приветливым.
23-е, Суббота.
Погода великолепная, утром я искупалась и затем очень много писала. После застолья мы все пошли в большой сад, затем мы сели на лестницу, и мадемуазель В. начала читать мне вслух очень интересную книгу — «Мальтраверс» Бульвера. В 5 часов Элен с папой поехали в часовню, папа пошел в пасторат, я и мадемуазель В. пошли туда пешком позже. Очень поздно [вернулись] домой, мы пробыли там полчасика, и доктор Карлблом проводил нас, к нашей радости, так как экипаж выехал нам навстречу только на полпути. После ужина мы снова пошли в сад, луна светила очень ярко, и воздух был почти теплым.
Какое невероятное и захватывающее чтение! Эти черновики раскрывают совершенно иную, гораздо более драматичную и живую картину помолвки, чем тот «причесанный» беловик, который Софи написала позже.
Оказывается, жених приехал просить ее руки у отца в самый разгар шторма, отец был крайне неприветлив, и бедный Курзель был вынужден уехать в ночь и бурю. Но затем происходит сцена, достойная романов сестер Бронте: из-за непогоды он возвращается обратно!
Контраст черновика и беловика: Вспомните, что в переписанном набело дневнике (который мы читали ранее) Софи описала всё гладко: «Папа дал свое согласие, моя душа успокоилась, мы стали женихом и невестой». Реальность же, описанная здесь, поразительна! Курзель приезжает, отец в ярости («очень неприветлив»), они говорят за закрытыми дверями, после чего жених уезжает прочь в начинающийся шторм! Никакой счастливой помолвки в этот день формально не состоялось.
Романтика бури: Спасает ситуацию только каприз эстонской погоды. Шторм оказывается настолько сильным, что Курзелю приходится повернуть экипаж назад. Он ночует в их доме, и ночью мама в тайне от сурового отца сообщает жениху, что Софи его любит.
24-е, Воскресенье.
Воздух теплый и мягкий, солнце утром совсем не светило, так как была сильная облачность. В первой половине дня мы вместе читали проповедь. После застолья гуляли в большом саду, затем мы сели на лестницу, и мадемуазель В. читала «Мальтраверса», это очень интересно. После того как мы выпили чаю — вдруг залаяли собаки, мы услышали дрожки и подумали, что это Розены — но вместо этого мы увидели дорогого, милого Отто Курзеля, хотя… в глубине моего сердца я бесконечно обрадовалась, снова увидев Его; но мой испуг был слишком велик, и я лишилась дара речи, так я и поздоровалась с Ним, папа тоже расположился… пока… …только господа долго разговаривали друг с другом, папа сидел, как обычно, и я знала, о чем он думает про себя; наконец несколько довольно сильных капель дождя загнали нас в комнату. За чайным столом Курзель говорил довольно много, хотя было заметно, что он очень смущен, я восхищалась его самообладанием! Папа по старой привычке был очень неприветлив, что причиняло мне глубокую боль, но Отто, несмотря на это, был дружелюбен, предупредителен и учтив; хотя нам до сих пор не выпало счастья объясниться друг с другом на словах, мне всё же казалось, что он понимает мои взгляды, — вскоре после чая он уехал. Меня так сильно взволновал этот визит, который оказался таким неожиданным, а поведение папы так огорчило и оскорбило, что я пролила горячие слезы, мне было очень нехорошо, [и] чтобы немного прийти в себя, я ненадолго вышла в сад. Ночью мне снились очень неспокойные сны. Мне было очень нехорошо; да выведет меня Господь поскорее из этого мучительного, невыносимого положения.
25-е, Понедельник.
В первой половине дня завивала волосы [плойкой]… Вторая половина дня прошла очень быстро, вскоре после чая дорогая мама приехала из Ревеля, что было для всех нас большой радостью. Ей нужно было так много нам рассказать, и сразу после ужина, когда мама уже лежала в постели, она сообщила нам мало радостного, и это ужасно жаль. В Гапсале сразу же навестили Курзелей…
26-е, Вторник.
…было очень облачно и пасмурно. После застолья погода прояснилась. Погода была прекрасной и приветливой. Первая половина дня прошла за тем, что мы раскладывали всё из большого сундука; мама очень помогла мне привести в полный порядок мой шкаф и комод. После застолья я работала, после чая я поехала с мамой на почту. На обратном пути Элен заняла в экипаже мое место, а мы с Фанни пошли пешком. Паулина проводила нас до ворот. Мы много говорили о моем дорогом Отто, и мы продолжили эту столь интересную для меня беседу и вечером… шел очень сильный дождь. После ужина мама прочитала нам прекрасную проповедь Гофакера.
27-е, Среда.
Как же мы были удивлены, что после такого дождливого вечера погода была такой прекрасной и ясной. В первой половине дня мы с мамой шили, [мама] пошла к папе, чтобы уговорить его на этой неделе дать К… ответ, но, к сожалению, его до сих пор невозможно на это сподвигнуть. Во второй половине дня мадемуазель В. читала нам «Мальтраверса», который становится всё интереснее… Мадемуазель В. и я просили ее умолять папу ответить ему… хотя мне было тяжело от того, что папа так мало любви проявляет ко мне и Курзелю. После ужина я пошла к папе с плачущим лицом и дрожащим голосом и спросила его об этом, он ответил мне холодно. «Да, это можно ему ответить, я, возможно, поеду вечером в Гапсаль, или мама, я не знаю, почему ты так спешишь – это не убежит». Эти холодно и размеренно сказанные слова ранили меня глубоко. И я дала волю своим слезам. Мама, ее старая любовь и дружелюбие вскоре обсушили их мне. И вечером мы еще читали великолепную проповедь Гана о молитве. Я глубоко почувствовала себя пораженной ее истинностью.
28-е, Четверг.
После кофе мы пошли на чердак, где мы осматривали припасы, затем я немного писала в своей комнате и говорила с мамой в спальне – после этого я пошла с мамой в большой сад пересаживать цветы, и сажали оттуда в малый сад, но вскоре сильный дождь загнал нас внутрь. После застолья я прочитала маме проповедь Гоф[акера]. Почта принесла нам письмо из Кедика, так как я всё еще беспокоюсь, уехала ли тетя Луиза в Петерб[ург]. Мы также не получаем никаких вестей. После чая я пошла гулять с мадемуазель В. в малый сад, а затем я пошла еще в [оранжерею?]… гулять. После ужина я прочитала вслух великолепную проповедь Круммахера.
29-е, Пятница.
Погода довольно хорошая, но перед кофе мама долго говорила с папой из-за меня, разговор длился очень долго, в остальном день прошел совершенно обычно. Вечером мама снова говорила с папой о поездке в Гапсаль. После ужина мы читали проповедь Гана о просьбе сотника.
30-е, Суббота.
Утром мама долго говорила с папой, чтобы [понять], должна ли она дать Курзелю согласие; мама уехала. После этого я горячо молилась Господу, от чего мне стало легче. В этот день мне было очень нехорошо, и я весь день пролежала в постели. У меня были искушения и борения, которые меня тревожили, – и я плакала. После застолья здесь была Мари Э. Мама вернулась домой вечером и рассказала мне, как счастлив был К., когда она сообщила ему эту весть; мы ожидаем его здесь завтра. Мари я видела лишь мгновение у двери, ибо сразу после этого все поехали в часовню, мама поехала с ними. Я прилегла сразу после ужина. Вечером они читали у моей постели покаянную проповедь [автора К…], которая меня очень тронула и которая так подходила к моему нынешнему положению. После прекрасной молитвы мамы я уснула.
31-е, Воскресенье.
И вот этот день тоже настал! Такой весомый для меня. Погода была прекрасной и ясной. Мама провела утром прекрасное богослужение, после чего мы оделись, и в 12 часов Курзель был здесь. Да, что мне еще написать. На душе у меня было ужасно. Папа говорил со мной очень серьезно и без любви [сурово] наедине в своей комнате, я осталась при своем принятом решении. После этого вошел К., и вскоре после этого мама пришла за мной, я вошла, и дорогие, любимые родители передали меня Курзелю, он был глубоко растроган, я же стояла там без всяких чувств. Затем я ушла в свою комнату, пока не увидела его за столом. Во второй половине дня мы пошли в сад. И это был первый раз, когда мы говорили друг с другом. Он был растроган, я тоже. Затем мы пошли в малый сад, где долго сидели, пока вдруг не приехали господин и госпожа Таубе. Курзелю этот визит был неприятен; в 8 часов Таубе уехали. Курзель после ужина приветливо и сердечно попрощался. У меня было на душе так, словно я видела сон. Все во мне было спутано и смущено. Вечером мы снова читали проповедь.
Эти черновые записи открывают совершенно иной, глубоко личный и болезненный срез истории. В сглаженном «беловике» Софи просто писала, что папа дал согласие, и всё было хорошо. Здесь же мы видим настоящую сцену тяжелого разговора с отцом.
Отец всё-таки вызывает её в кабинет, сурово спрашивает, окончательно ли она решила выйти за Курзеля, и, услышав твердое «Да», начинает рисовать ей будущее в самых мрачных красках, доводя и мать, и саму Софи до горьких слез. А в конце разворота появляется великолепная литературная деталь эпохи!
Эта рукопись — настоящий исторический детектив, и вы только что нашли в нём главную улику!
Помните, в «беловике» Софи писала, что отец дал согласие 7 августа, и они в тот же день счастливо обручились? Так вот, этот черновик доказывает, что в беловике она слукавила. Она сжала время, чтобы скрыть, сколько недель на самом деле длились её мучения!
Настоящая помолвка состоялась только 31 августа, после долгих дней слез, мольбы, холодных отказов отца и тяжелых семейных разговоров.
Все комментарии к статье
1. Гапсаль (HapБогач и Лазарь (der reiche Mann u Lazarus) Мама читает семье проповедь на классический евангельский сюжет (Евангелие от Луки 16:19-31) в изложении популярного проповедника Людвига Гофакера (Ludwig Hofacker).
2. Cometen Walzer («Вальс Кометы») Потрясающая культурная деталь! Софи играет с Эмилией в четыре руки. Вероятно, речь идет об очень популярном в то время произведении «Die Kometen-Walzer» (соч. 87), написанном австрийским композитором Йозефом Ланнером. Вальс был написан в 1835 году на волне всеобщего увлечения астрономией (ожидание кометы Галлея) и быстро стал хитом в европейских салонах.
2.1 Вальс Komet-Walzer, Op. 87 Йозефа Ланнера. Шагните в уютную гостиную XIX века, чтобы услышать утраченный шедевр. Вальс Komet-Walzer, Op. 87 Йозефа Ланнера — это прекрасная основа венской вальсовой традиции, но, как это ни удивительно, сегодня не существует ни одной оркестровой записи этого произведения. Поскольку эта мелодия затерялась во времени, звук в этом видео представляет собой полную цифровую реставрацию. Оригинальные ноты 1835 года были бережно перенесены в секвенсор и оживлены с помощью ИИ-приложения для синтеза звука, чтобы воссоздать непринужденную и очаровательную атмосферу: юная барышня играет на фортепиано в своей гостиной.
3. Мы поехали в Гапсаль, чтобы повидать тетю: Возможно, это сестра отца Шарлотта фон Шталь. В 1825 году П. Вяземский писал о ней жене из Ревеля в ироничном духе: «На днях обедал я у М-me Шталь, сестры Кнорринга… M-me Stahl, сестра нашего Кнорринга, которая остается еще на неделю; на ней надеюсь выехать, но, небось, не оседлавши ее» (см. письма П. Вяземского жене. Письмо из Ревеля 7-8 июля 1825). Вероятно, веселая 30-летняя вдова Шарлотта фон Шталь привлекала внимание мужчин. Сестра ее мужа Анна фон Шталь была матерью Отто Курзеля. Таким образом, Отто Курзель технически приходился Софи двоюродным братом. Более того, по матери Отто Курзель был правнуком Белы Штральборн. Он имел общего предка с «нашими» Штральборнами и 6 поколении. Людвиг и Александр Штральборны приходились ему 5-юродными дядьями.
4. Аурелия и Агнес Кален – вероятно, дочери лифляндского помещика Георга фон Калена, которые тоже проводили лето на курорте в Гапсале.
5. Переход на французский: Строки «je ressentis au premier instant une vive emotion, et la rougeur me monta au visage» (я в первый миг испытала живое волнение, и краска бросилась мне в лицо) Софи пишет по-французски. В дворянских дневниках XIX века переход на французский язык часто использовался для описания самых интимных, романтических или сильных душевных переживаний, которые казались автору слишком «откровенными» для родного немецкого.
6. «Горло словно перехватило»: Софи использует яркую метафору: «war mir der Gurgel wie zusammen geschnürt» (буквально: горло было словно связано/стянуто). Эмоциональное напряжение от того, что отвергнутый жених находится с ней за одним столом в Вайсенфельде, достигает пика, хотя внешне все соблюдают светские приличия.
7. Инцидент с букетом: Это классический сюжет ухаживания XIX века. Софи «забывает» свой букетик после званого обеда у Кноррингов в Вайсенфельде, и Курзель использует это как формальный повод (и романтический жест!), чтобы прервать молчание, лично вернуть ей цветы и заявить о намерении приехать к ним в имение за окончательным ответом.
8. Sprödigkeit (Неприступность): Мать передает Софи слова Мореншильда — друга или родственника Курзеля. Оказывается, жених вовсе не забыл ее, а глубоко сожалеет о ее холодности. Это признание разбивает броню Софи.
9. Внутренняя борьба и французский язык: Софи снова прибегает к французскому: «j’avais le coeur gros de douleur» (у меня было сердце, полное боли/скорби). Она признается самой себе, что полюбила Курзеля («я могла бы скорее соединиться с ним от всего сердца»), но патриархальные устои не дают ей покоя: отец явно недолюбливает Курзеля и принимает его холодно. Для благочестивой дочери пойти против воли отца (даже невысказанной прямо) — немыслимая драма, поэтому она молит Бога послать ей решение.
10. Лодки и дороги: Описание переправы (почтовое судно, лодки, пересадка на крестьянскую телегу — Bauernwagen) прекрасно иллюстрирует транспортные реалии Эстляндской губернии. Имение Кноррингов располагалось на острове (ныне – полуостров Ноароотси), и кратчайший путь в Гапсаль был через пролив.
11. Декокт (decocht): Распространенное в XIX веке название лекарственного отвара из трав. Ср. у Гоголя: «не имел ещё обыкновения спать тотчас после обеда и пить на ночь какой-то декокт, заправленный сухим крыжовником.»
12. Истинная драма помолвки: В «беловике» Софи писала, что 6 августа у нее просто были «пасмурные тучи на душе», а 7 августа она получила согласие отца и обручилась. Этот же черновик показывает жестокую реальность патриархального воспитания: мама заставляет Софи саму идти к отцу (которого девушка до смерти боится), чтобы просить разрешения выйти замуж за Курзеля. Софи физически заболевает от страха (пьет успокоительный отвар, не может держать глаза открытыми, чувствует себя «скверной и безутешной») и так и не решается с ним заговорить ни 6-го, ни 7-го августа!
13. Разрешение конфликта с отцом: В среду папа уезжает в Гапсаль (видимо, собирать информацию или думать) и возвращается молчаливым. Напряжение Софи достигает предела. Но уже на следующее утро он дает свое официальное Einwilligung (согласие родителя, без которого брак дворянской дочери был бы невозможен и скандален).
14. Сведение дат: Вероятно, когда через несколько недель или месяцев Софи переписывала свой дневник начисто (о чем она писала 1 августа), она решила «сжать» мучительные дни ожидания. В беловике она объединила свои внутренние страдания и само обручение под одними датами, чтобы история выглядела более гладкой и благочестивой.
15. Сцена помолвки: Это классический патриархальный ритуал XIX века. Женщины (мать и сестра) плачут в малом саду, пока двое мужчин (отец и жених) удаляются в большой сад, чтобы обсудить финансовые, матримониальные и юридические условия брака. Только после того, как они договорились и вернулись, пара официально объявляется помолвленной.
16. Светский этикет после помолвки: Сразу после обручения жизнь Софи меняется. На следующий день жених катает ее на лодке, затем привозит помолвочное кольцо, и они начинают наносить официальные визиты (Visiten machen) всем родственникам в Гапсале, чтобы публично объявить о статусе жениха и невесты. Также Софи пишет письма тем родственникам, которые живут далеко.
17. Страх перед отцом: В какой-то момент Софи настолько испугалась недовольства отца («папа против любого шага»), что в отчаянии предложила маме отложить помолвку на год! В чистовик эта минутная слабость, естественно, не вошла.
18. Доверительный разговор с матерью: Софи признается матери, как ей тяжело идти против воли отца. Мать, в свою очередь, проявляет удивительную для патриархального общества поддержку, задает прямой вопрос («Вы твердо решили?») и обещает свою помощь.
19. Разговоры до 3 часов ночи: Сцена, где Софи и ее компаньонка мадемуазель Видеман секретничают до 3 часов ночи о женихах, делятся мечтами о будущем и историями о былых страстях, делает этот дневник невероятно живым. Чем-то напоминает разговор Татьяны Лариной с няней. Софи даже поэтично упоминает греческого бога сновидений Морфея. При этом проскальзывают странные для влюбленной невесты воспоминания о трогательных чертах моего дорогого Петра Анд[реевича] Северина (см. выше)
20. Визит к зубному: Великолепная бытовая деталь! Мать едет в Гапсаль не только передать ответ жениху, но и вырвать больной зуб. В итоге, сразу после стоматологической процедуры, ей приходится весь день успокаивать плачущего жениха фон Курзеля, который умоляет дать ему ответ.
21. Гнев отца: Даже на следующее утро (17 августа), когда жених уезжает, отец продолжает злиться на дочь («весь день был очень неприветлив»). Очевидно, что он категорически не хотел этого брака и сдался (если сдался) лишь под сильнейшим давлением семьи.
22. Бессонница невесты: Описание того, как Софи просыпается посреди ночи и не может уснуть от мысли, что любимый мужчина ночует в соседней комнате (сравнивая себя с лунатиком), — один из самых интимных и поэтичных моментов всего дневника.
23. фон Вессели – вероятно, кто-то из династии фон Вессель. Бетси фон Вессель была замужем за Вольдемаром Кноррингом. Ее брат – Егор фон Вессель военный учёный, генерал-лейтенант артиллерии, первый в России профессор артиллерийских наук (1832), преподаватель Михайловского артиллерийского училища. Племянница Александра была мачехой известного русского художника Михаила Врубеля, растила его с 5-летнего возраста.
24. Эмилия Швебс – вероятно, племянница адмирала Спиридова, родственница Софи по бабушке Лантингаузен.
25. Дядя Густав – брат отца, владелец мызы Вихтерпаль (эст. Вихтерпалу), которую получил в приданое за женой (тетя Лизетта) Елизаветой фон Рамм. П. Вяземский посетил их в 1825 и 1826 годах. В 1825 он как-то не очень лестно отозвался о ней в письме к жене в своем обычном язвительном тоне, поддразнивая одновременно и жену («Кноррингова… не первой молодости, но красивая и милая, но — успокойся: кажется, из рота нехорошо пахнет»). Впрочем и в 1825, и в 1826 он не преминул заехать в их поместье, красивый замое на берегу моря: «сейчас сажусь в коляску и еду в Вихтер-Паль к Кнорринговым дня на три… Она тебе кланяется и пила за твое здоровье.»
26. Драматичный разговор с отцом (21 августа): В отличие от сглаженного беловика, здесь мы видим, как на самом деле тяжело далось согласие отца. Он заставляет Софи подтвердить свой выбор, а затем рисует ей будущую жизнь с Курзелем «aus einem trüben Gesichtspunkte» (в мрачном свете), доводя и жену, и дочь до слез. Софи выходит из кабинета горько рыдая. Это ярко показывает, что отец не одобрял жениха (возможно, из-за финансов или репутации), но формально уступил упрямству дочери.
27. Купание барышень на Балтийском море в 1841 году выглядело как строго регламентированная, почти медицинская процедура, происходившая в закрытых купальнях или купальных машинах, в тяжёлых закрытых костюмах, раздельно от мужчин, и под наблюдением служительниц. Это было не пляжное развлечение, а часть «здорового образа жизни» по нормам первой половины XIX века. Впрочем, иногда приличиями пренебрегали, если купание происходило в удаленных местах, см. напр., картины Андерса Цорна «Отражения», «На природе» и др.
28. Maltravers: Потрясающая деталь читательских вкусов дворянства того времени! Речь идет о романе «Эрнест Мальтраверс» (Ernest Maltravers), написанном в 1837 году знаменитым английским писателем Эдвардом Бульвер-Литтоном. Этот сентиментальный и философский роман о любви, страстях и светском обществе был невероятно популярен в Европе и Российской империи 1840-х годов. Девушки читают его вслух на ступенях усадьбы — идеальная иллюстрация романтической эпохи.
29. Шоколад как событие: Запись 20 августа: «меня угостили шоколадом; весь день прошел без того, чтобы мы занялись чем-то толковым». Горячий шоколад в середине XIX века был весьма дорогим, модным и роскошным лакомством, поэтому такое угощение заслуживало отдельного упоминания в дневнике.
30. Раскрытие имени: Впервые Софи прямо называет имя своего возлюбленного — Отто. Запись «Мы много говорили о моем дорогом Отто» (Wir sprachen viel von meinem lieben Otto) ставит точку в определении личности жениха. Это барон Отто Вильгельм фон Курзель, родившийся в 1802 году. К моменту сватовства в 1841 году ему было 39 лет, а Софи фон Кнорринг — около 20. Возможно, именно разница в возрасте или финансовые вопросы были причиной того, что отец Софи (Карл фон Кнорринг) так долго упрямился и был «неприветлив».
31. Тихое взаимопонимание: Сцена за чаем невероятно трогательна. Несмотря на гнев отца, который сверлит жениха взглядом, Отто сохраняет достоинство («я восхищалась его самообладанием»). И хотя по правилам строгого этикета они еще не могут говорить о чувствах вслух («объясниться на словах»), Софи понимает по его глазам, что их чувства взаимны.
32. Gebrannt (завивка): Запись от 25 августа начинается со слова gebrannt. В контексте дворянских утренних туалетов XIX века это означало завивку волос с помощью специальных щипцов, которые нагревались на огне. Это была обычная утренняя рутина перед тем, как переодеться к обеду или к визитам.
33. Просьба сотника: Проповедь, которую они читают 29 августа — это евангельский сюжет о Капернаумском сотнике (Мф. 8:5-13), который просил Иисуса исцелить его слугу, сказав: «скажи только слово, и выздоровеет слуга мой». Очень символичное чтение для Софи, которая в этот вечер ждала от отца всего одного «слова» согласия.
34. Первый разговор наедине: Фраза «И это был первый раз, когда мы говорили друг с другом» прекрасно иллюстрирует нравы викторианской (и бидермейеровской) эпохи. Софи и Отто уже стали официальными женихом и невестой, пройдя через слезы, скандалы и согласие родителей, но при этом они ни разу в жизни до этого момента не говорили наедине! Все их предыдущие встречи происходили строго на глазах у матерей, тетушек и компаньонок.
34.2 Семья фон Таубе: Идиллическое первое свидание в саду прерывает внезапный визит соседей — господина и госпожи фон Таубе (von Taube, еще один знаменитый балтийский дворянский род). То, что Курзель был раздражен их приездом («визит был неприятен»), добавляет сцене невероятно живую, почти комичную жизненную деталь.
35. Невыносимое положение: Этот черновик показывает, в каком заложническом положении находились девушки того времени. Софи любит Отто, Отто любит Софи, мама поддерживает их брак, но отец неделями держит всех в напряжении, отказываясь дать жениху официальный ответ и отравляя атмосферу в доме своим дурным настроением. Очевидно, что именно эти тягостные недели Софи потом так аккуратно «сократила» и вычеркнула, когда переписывала дневник набело!
Национальный архив Эстонии (EAA). Ф. 1334. Оп. 1. Д. 78. EAA.1334.1.78 Tagebuch der Sophie von Knorring. [Дневник Софии фон Кнорринг. Том II] (1841–1842 гг.).
Мы переходим из мая в июнь. На этих страницах Софи описывает свои повседневные хлопоты, вышивание монограмм («имен»), недомогание, чтение проповедей о богаче и Лазаре, а также музицирование, в частности, исполнение популярного в те времена «Вальса Кометы»*
*Интересный исторический факт: Джозеф Ланнер опубликовал «Вальс Кометы» примерно в 1835 году. Почему именно комета? Именно в этом году комета Галлея совершила долгожданное и захватывающее зрелище, которое наблюдалось по всему миру! Комета произвела настоящий фурор в обществе XIX века, вдохновив искусство, ювелирное дело и музыку. Так что, этот вальс запечатлел именно это небесное волнение в Вене и мире.