Единственным настоящим трофеем, который Петр Иванович привез из заграничного похода, стал попугай. Как именно экзотическая птица попала к русскому офицеру, неизвестно. Возможно, она была выиграна в карты у французского маркиза или куплена на последние деньги на парижском рынке вместо новых сапог. Так или иначе, попугай благополучно пережил переход через Европу и обосновался во Владимирской губернии.

В семье Лялиных всем заправляли женщины — властная мать, строгая сестра Татьяна, характер которой подробно описан в мемуарах ее крестницы, и молодая жена Прасковья. Попугай оставался едва ли не единственным существом, которое принимало Петра со всеми его достоинствами и недостатками. Сам собой напрашивается образ птицы — любимца Петра, которая лакомилась вишнями с того самого дерева. Благодаря своему птичьему долголетию, попугай пережил многих героев, прошел через всю сагу и молчаливо наблюдал за сменой действующих лиц.

Атмосфера в доме тем временем сгущалась. Петр остро чувствовал, что мать благоволит его сестре Татьяне Захарьиной (будущей крестной сестры Софьи Толстой). Не исключено, что семейное напряжение усиливалось и ревностью к молодой жене: поблизости квартировали бравые гусары, и строки неизвестного поэта вполне могли быть написаны именно об их паре:

Там представители дворянства
Секретари и всякий вздор
Там есть красотки молодые
Есть и ревнивые мужья
Во фраках франты удалые…

Предсмертные письма и инвентаризация

В 1830 году подпоручик Лялин внезапно и тяжело заболел. Физическое недомогание сопровождалось душевным расстройством. Вскоре он скончался, оставив после себя молодую вдову, двух малолетних дочерей и несколько писем. Одно из них, адресованное местному предводителю дворянства Сергею Никаноровичу Богданову, содержало следующие строки →

Сразу после трагического исхода Прасковья благоразумно решила уехать на какое-то время к матери — восстанавливать расшатанные нервы.

В усадьбу она вернулась только для того, чтобы забрать любимца дочерей — того самого попугая. Зайдя в кабинет, где муж в мрачном расположении духа проводил свои последние дни, и забирая клетку с птицей, Прасковья наткнулась на письма Петра. Они были адресованы ей, дворянскому собранию и уездному предводителю дворянства. Якобы для того, чтобы не расстраивать родственников, Прасковья скрыла эти бумаги и вспомнила о них лишь спустя десять лет, когда решила, что они могут поправить её финансовые дела (об этом в следующей главе). Много лет спустя в деле об опеке она подробно изложит свою версию событий: муж не выдержал нравственных мучений и отравил себя крысиным ядом «по козням родной сестры своей Татьяны Захарьиной, которая ограбила его и отняла у детей отца». Разумеется, она была лицом заинтересованным и защищала собственные интересы, поэтому достоверность её рассказа может вызывать сомнения и оставлять простор для различных, в том числе весьма конспирологических, теорий.

Но пока, оставшись единственной опекуншей над долями своих дочерей (Екатерины и Марьи), Прасковья просто инициировала составление описи имения покойного.

Архивные документы такого рода обладают удивительной информативностью. Чиновники методично описывали дворовых людей, крестьянские наделы и хозяйственные постройки. Однако вишневое дерево удостоилось отдельного упоминания в специальном документе, относящемся к первым месяцам после смерти Лялина:

“Дело о включении вишнёвого дерева, находящегося при усадьбе в селе Лычеве, в опись имения малолетних Лялиных, состоящего в опеке их матери Прасковьи Лялиной”.

Дерево выделено отдельно, как стоящее «при усадьбе», а не в составе сада, что выглядит необычно. Очевидно, что принадлежность дерева, растущего на границе участков, на которые претендовали разные наследники, уже тогда не была очевидной. Прямого спора в деле не зафиксировано, но сама формулировка выдает его скрытое присутствие. Так вишнёвое дерево впервые появляется в документах как незначительная бюрократическая деталь, которой со временем суждено обрести куда более заметную роль.

Две сестры, два брата и уездный предводитель.

Покончив с инвентаризацией имущества и оплакав первого мужа ровно настолько, насколько того требовали приличия, уже через пару месяцев Прасковья стояла перед алтарем полковой церкви. 10 сентября 1830 года в селе Лычёво состоялось её венчание с корнетом Киевского гусарского полка Людвигом фон Штральборном. Свидетелями выступили ротмистр полка Александр Рейчех и родной брат невесты Иван Трегубов. В июле 1831 года у супругов родился первый сын — Фёдор, а впоследствии еще двое сыновей и дочь Елизавета.

Гусарский полк, стоявший в Гавриловом Посаде, обеспечил местным помещицам не только блестящие балы, но и семейную преемственность. Две родные сестры Трегубовы вышли замуж за двух братьев-гусар фон Штральборнов: Александр женился на Ирине, а Людвиг — на овдовевшей Прасковье. Таким образом, эстляндские братья нашли во Владимирской губернии не только отдых от ратных подвигов, но и солидное приданое.

Отец сестёр скончался в 1829 году, за год до этого двойного бракосочетания. Как следует из архивных дел, незамужняя тогда ещё Ирина поручила моему прямому предку, старосте Василию Афанасьеву Богданову, заняться описью имения и заложить его вместе с крестьянами в Московский Опекунский совет на сумму 3800 рублей. Решение о залоге явно было связано с предстоящей свадьбой. Примечательно, что под одним из документов за неграмотного старосту расписался будущий муж Ирины — штабс-ротмистр Александр фон Штральборн, принимая самое непосредственное участие в закладе имущества невесты.

Однако в этой брачно-финансовой идиллии был один лишний элемент. Его звали Сергей Никанорович Богданов — местный предводитель дворянства и адресат предсмертного письма Лялина.

Друг покойного, он принадлежал к тому типу людей, которых в некрологах почтительно называют «заступниками правды». Сергей Никанорович был патологически добродетелен. Не имея собственной семьи, он с рвением обрушил всю свою нерастраченную заботу на дочерей Прасковьи и на нее саму.

Богданов стал настоящей занозой для Прасковьи и её окружения. Каждая попытка молодоженов распорядиться имуществом, наталкивалась на его сопротивление и жалобы в различные инстанции. Он был исключительно честным человеком, искренне верившим, что спасает сирот от легкомыслия матери. Как писали о нём современники:

Людвиг же утруждать себя гражданской службой не стал. Он служил импозантным сердцеедом, любящим развлечения и вино. Этими качествами он вынуждал каждую мамзель, нанятую для обучения падчериц, бежать полями в поисках защиты у соседских помещиков. О таком поведении отставного поручика Людвига фон Штральборна свидетельствовали падчерица, крестьяне и тот самый предводитель дворянства — Богданов. Старшая падчерица Екатерина сообщала:

«С дворовыми людьми производил наказания, из-за чего убежала дворовая девка. Сверх того, произносимые им неприличные ругательства, которые не только не должны быть доступны до слуха благородных девиц, но даже и низкому классу».

Крестьяне же жаловались на его вспыльчивость и суровое обращение. Судя по всему, он так же не отличался практичностью и здравомыслием, многочисленные объявления сенатских ведомостей пестрят приглашениями его в суд по поводу долгов, имущественных споров, и другим похожим претензиям.