После описания побега пятнадцатилетней Екатерины становится ясно, что в этой архивной драме нет однозначных жертв и абсолютных злодеев. Каждое действующее лицо — это полноценная история с двойным дном. И начать стоит с того самого человека, в чей дом изначально бежала девочка — с её родной тетки, штабс-капитанши Татьяны Ивановны Захарьиной.

Генеалогическое открытие: женщина без прошлого

Долгое время для историков литературы и биографов Льва Толстого эта женщина оставалась фигурой без прошлого. О ней знали исключительно как о «московской крестной» Татьяны Берс, но её девичья фамилия и происхождение нигде не упоминались. Восстановить её родословную и связать разрозненные факты воедино стало для меня настоящим генеалогическим открытием.

Оказалось, что почтенная столичная благотворительница Захарьина — это урожденная Лялина. Родная сестра того самого подпоручика Петра Лялина, отравившегося крысиным ядом. Именно этот факт прочно связал литературную Москву с глухими владимирскими усадьбами и беспощадными судебными тяжбами об опеке.

В списках захоронений некрополя Донского монастыря, где покоятся Захарьины, указана примечательная деталь: Татьяна Ивановна была крестной матерью Татьяны Андреевны Берс-Кузминской — родной сестры Софьи Андреевны, жены Льва Николаевича Толстого.

История появления этой связи выглядит как готовый сюжет для романа. Отец девочки, московский врач Андрей Евстафьевич Берс, лечил тяжело заболевшую Захарьину. Находясь на грани жизни и смерти, она сказала доктору:

Родилась девочка, и Захарьина действительно выздоровела. Она крестила малышку, полюбила её как родную дочь и всю жизнь оставалась рядом.

Крестница выросла, стала писательницей-мемуаристкой, много общалась с Толстым и, как принято считать, послужила прототипом для Наташи Ростовой. В её воспоминаниях Захарьина предстает женщиной лет пятидесяти — сухощавой, прямой и добродушной. Дом Захарьиных дышал хлебосольной стариной: здесь обитали воспитанницы, бегали любимые болонки хозяйки, царили порядок и патриархальный уют.

Иногда этот патриархальный уют принимал весьма специфические формы. Так, в день десятилетия крестницы заболевшая Захарьина не смогла приехать лично и прислала подарок. Девочка ожидала куклу или щенка, но с корзинкой с орехов и домашней пастилой прибыл «живой подарок» — четырнадцатилетняя крепостная девочка Федора. Юная Татьяна Берс была настолько поражена, что долго не могла вымолвить ни слова. Впрочем, Федора надолго осталась в её семье, став типичной «домашней» фигурой, близко вовлеченной в повседневный быт хозяев.

С 1841 года в Гончарово постоянно проживал отставной штабс-капитан конной артиллерии Павел Александрович Бестужев — младший брат знаменитых декабристов. В отличие от братьев, он не участвовал в восстании на Сенатской площади, но прошел через кавказские ссылки и войны. Выйдя в отставку, он женился на Екатерине Евграфовне Трегубовой (родственнице нашей Прасковьи) и обосновался в её имении.

Сухие объявления в Сенатских ведомостях показывают, насколько тесно переплелись в провинции судьбы этих людей. Большие исторические амбиции здесь уступили место рутинной бюрократии. Человек, чья фамилия заставляла вздрагивать столицу, оказался плотно встроен в хозяйственные дела клана Захарьиных-Трегубовых.

Согласно Сенатским ведомостям за 1845 год, штабс-капитан Бестужев действовал по доверенности от имени мужа Татьяны Захарьиной — Василия Борисовича. И пока Прасковья воевала за опеку, младший Бестужев занимался тем, что восстанавливал утерянные отпускные грамоты для дворовых женок Захарьина или управлял другими трегубовскими вотчинами.

Павел Бестужев умер в 1845 году от последствий старого ранения, остались газетные строки с вызовом наследников и кредиторов. Большая история лишь слегка задела этот уездный мир, чтобы тут же раствориться в очередных исках о векселях и заложенных душах.

В деле о побеге Екатерины Лялиной Захарьина показала себя как блестящий тактик. Именно она, подговорила служанку организовать побег племянницы, пообещав ей вольную. Она же пыталась изъять 75 тысяч рублей из наследства сирот с помощью сомнительных заемных писем от покойной матери. И, наконец, она же держала сбежавшую племянницу взаперти, выжимая из неё нужные показания для суда.

Была ли в её действиях исключительно корысть? Вопрос открытый. Вполне возможно, что Захарьина искренне считала, что спасает родовое имущество от разорения. И доля истины в этом была: пока Прасковья, её буйный муж-гусар Людвиг и махинатор Юнич транжирили средства, старшие девочки не получали должного образования, а младшие дети и вовсе были брошены на постоялом дворе.

Как и подобает женщине её эпохи и круга, Татьяна Ивановна была властной и непреклонной. Она была абсолютно уверена, что знает, «как должно быть», и стремилась держать под контролем всё — от судеб своих любимых болонок до наследственных капиталов племянниц.

Супруги Захарьины прожили долгую жизнь. В метрических записях ЦГА Москвы указано, что Василий Борисович скончался от «изнурительной лихорадки», а Татьяна Ивановна пережила его на восемь лет и умерла в 1878 году от «старческого изнурения сил».

Так в одном человеке уживались прототип для классической мемуаристики и безжалостный архитектор семейного краха в документальной саге Штральборнов.